Ниже бездны, выше облаков

23. Таня

Всё изменилось. Вернее, нет. Изменилась я. С того момента, как появился Дима. Той жизнерадостной дурочки больше нет. Кажется, для меня весь мир, всё, что когда-то занимало, радовало, беспокоило, потонуло во мраке или совсем исчезло – остался только он. Дима…

Каждую минуту я думаю о нем. Стоит сомкнуть глаза и наплывают образы…

…звонок. Мы сидим, записываем домашнее задание. А он уже поднялся и идет к двери, не обращая внимание на возмущение учителя, проходит между рядами. Проходит мимо нашей парты. Меня обволакивает его запах, от которого я совершенно схожу с ума, жадно вдыхая каждую капельку. Таращусь на его спину, широкие плечи, смуглый затылок, стараясь за эти несколько секунд насмотреться вдоволь…

…урок английского. Мы ждем Алену Игоревну возле кабинета, она почему-то задерживается. Дима стоит поодаль, прислонившись к стене. Ноги – накрест. Руки – в карманах брюк. Голова вздернута, веки полуприкрыты, темные, длинные ресницы (мне бы такие!) опущены и прячут глаза в тени, оттого кажется, что смотрит он на всех свысока. Но если приглядеться, то видно, что вовсе не свысока, а устало и как-то отрешенно.

Потом ему надоедает ждать, и он уходит, буквально за минуту до того, как англичанка, наконец, прибегает. А я молча злюсь на нее за опоздание, и весь урок кажется мне тоскливым…

…физкультура. Шестой урок. Мальчишки играют в баскетбол. Девчонок Свисток отпустил домой. Ну а я нагородила сто причин, по которым мне якобы надо дождаться конца урока, чтобы только остаться в спортзале, чтобы смотреть на него. В черной майке и свободных светло-серых трениках он немножко другой. Малость разгильдяйский, что ли. Но все равно бесподобный! Сам хоть и не качок, но руки крепкие, мускулистые. Остальные пацаны в сравнении с ним кажутся по-цыплячьи тощими и нескладными.

На его левом предплечье я углядела тоненькую черную полоску, обвивающую бицепс. И тотчас влюбилась в тату, хотя совсем недавно относилась с глубоким презрением ко всем, кто делал себе наколки.

И играет Дима лучше всех. Стремительно, уверенно, напористо. Что ни бросок, то – в корзину. Свисток аж вскакивает в восторге. Я – тоже. Едва удерживаюсь от аплодисментов при каждом попадании. Звонок. Дима, весь взмокший, разгоряченный, на ходу стягивает майку. На мгновенье вижу его торс, упругий, стройный, гибкий. Меня словно окатывает жаром, и сознание меркнет. Нет, я не валюсь в обморок, но сижу, встаю, куда-то иду на автомате, ничего не соображая, пылая и дрожа всем телом…

Таких фрагментов – целая вереница. Как бесценные сокровища я их коплю, бережно храню и частенько извлекаю, чтобы заново пережить эти чудные мгновения. Иногда даю волю фантазии и воображаю такое, что сама потом стыжусь. Пожалуй, теперь по-настоящему счастлива я и бываю-то только в своих мечтах.

А в реальности все хуже некуда. Самой себе кажусь скучной, неловкой, бестолковой, некрасивой. В школу рвусь теперь всем сердцем и, вместе с тем, это для меня настоящая пытка. Когда он опаздывает на уроки, сижу как на иголках. Слушаю вполуха. Вскидываюсь, стоит только кому-то дверь открыть. Если ложная тревога, то испытываю глубочайшее разочарование.

А если входит он… Со мной тотчас происходит что-то невообразимое. Прямо чувствую, как пылают щеки, слышу, как дико колотится сердце, как стучит кровь в висках. Дышу с трудом. Всё плывет перед глазами, а внутри мелко, противно потряхивает. Не могу ни на чем сосредоточиться.

Если меня спрашивают, то я не в состоянии ответить даже на самый простой вопрос – в голове как будто вакуум. Еще и язык подводит: становится каким-то чужим, неповоротливым, тяжелым. Голос звучит ужасно: то глухой и скрипучий, то тонкий, писклявый. Почему, ну, почему я при нем так катастрофически тупею? Словно мозг отказывает, и я совершенно собой не владею.

Дима часто прогуливает уроки. А я все равно жду, когда он войдет, каждую минуту жду. И больше ни о чем думать не в силах. Просто наваждение какое-то. Когда его нет, в душе – пустота. Ничто не приносит радость. Когда он поблизости – тоже мука адская. Каждая клеточка изнывает. Хожу, как больная. На переменах выискиваю его взглядом.

Кажется, взглянуть бы хоть глазком и уже радость. Но взглянешь и хочется еще, и еще. Правда, смотреть на него я могу только со спины, и если случается так, что он идет мне навстречу, то не знаю, куда глаза спрятать, куда самой деться. Чуть ли ни паника накатывает.

Я часто вижу его с Анитой Манцур. В такие моменты прямо физически чувствую боль. Такую сильную, такую оглушительную, рвущую сердце в клочья, что умереть, наверное, легче. Я ненавижу Аниту. Хочу, чтобы ее вообще не было.

Учеба пошла побоку - занимаюсь еле-еле. Над домашкой сижу часами, и все равно ничего в голову не лезет, самое элементарное не запоминается. Пока что выезжаю на бывших заслугах, но многие учителя уже поглядывают косо. А некоторые спрашивают, не заболела ли я. Конечно же заболела! Но разве кто поймет?

Заметила, что и отношения с родителями стали совсем другие. Прежде папа всегда был для меня непререкаемым авторитетом. Если, случалось, я с кем-то спорила, то главным аргументом у меня было: «А вот мой папа говорит…». И его есть за что уважать. Он из простой, бедной семьи и всего добился сам, своими силами, своим умом.

Раньше я гордилась им, а теперь все его заслуги кажутся мне какой-то ерундой. И сам папа… он словно погряз в этих бесчисленных планерках, погрузках, доставках. Только об этом и думает, только об этом и говорит. Ничего кроме не видит и не слышит. А мне хочется крикнуть ему в лицо: «Да кому это интересно?!». Естественно, молчу, терплю. Но его общество я практически не могу выносить.

А с мамой… с ней-то у меня всегда были теплые и доверительные отношения. Но теперь и в ней меня стало многое раздражать. А больше всего то, что она ничего не понимает, до сих пор считая меня маленькой глупой девочкой. Все ее интересы сводятся к тому, что купить на рынке и что на ужин приготовить, чтобы папа остался доволен. Какой же пресной и унылой жизнью оба они живут! И даже не замечают этого. Странно, что и я этого прежде не замечала. Зато теперь, глядя на них, выть с тоски охота.