Но ты

Глава 1

«Люди похожи на планеты, — мы вращаемся на своих орбитах, иногда проходим совсем близко, но никогда не сталкиваемся по‑настоящему. Мы боимся гравитации, потому что она может нас разрушить».

Всё, что я чувствовала, — это глухое, удушающее отвращение. К этому паршивому, прогнившему миру. К своей жалкой жизни. И к самой себе — за секундную слабость. Но больше всего на свете я ненавидела свою мать.

Бостон в октябре будто специально старался казаться равнодушным: сотни спешащих людей, тысячи нерассказанных историй, ни одна из которых никому не интересна. Я сидела у узкого барного стола в «Старбаксе» на углу Коммонвелт‑авеню, сжимая бумажный стаканчик так, будто он был единственным, что не давало мне рассыпаться. Самый дешёвый чёрный кофе. Горький, почти остывший, он служил мне своего рода входным билетом: с ним я могла легально занимать это место ещё хотя бы полчаса и не возвращаться под дождь.

За окном моросило — серая, бесконечная взвесь, которая пропитывала город насквозь. Сквозь капли, стекающие по стеклу, я смотрела на улицу и придумывала жизни людям, которых никогда не узнаю. Вот пара под огромным зонтом: он что‑то шепчет ей на ухо, она смеётся. Наверное, они выбирают мебель в свою первую квартиру или спорят, какое вино купить к ужину. У них есть «ужин». У них есть кто‑то, кто ждёт конца дня, чтобы просто коснуться плеча.

А рядом, чуть в стороне, пожилой мужчина в строгом пальто. Он одинок так же, как и я, но его одиночество пахнет благородной старостью. Моё же — страхом, что завтра будет хуже.

Я достала из рюкзака потрёпанный блокнот. Пальцы слегка дрожали. На последней странице у меня был расписан каждый цент до конца месяца — буквально выживание на минималках. И там зияла дыра. Мать снова залезла в мою заначку и выгребла всё дочиста. У меня был счёт, но он был на самый чёрный день.

В этот раз ей понадобилось новое платье. Очередная шёлковая тряпка. Когда я попыталась возмутиться, она лишь отмахнулась своим коронным: «Амалия, ну ты же сама хочешь для нас лучшей жизни?».

Лучшей жизни? Да я просто хотела, чтобы от меня отстали. Чтобы дома была мать — настоящая, а не та, что вечно клянчит деньги. Хотела, чтобы она хоть раз приготовила ужин и спросила, как у меня дела. Я бы даже не удивилась, если бы спросила её про свой день рождения, а она бы просто зависла, потому что не помнит дату.

Мы переехали в Штаты из России, когда мне было семь. Мать тогда без умолку твердила про «новый старт» и «страну возможностей», но реальность оказалась куда проще: мы просто сменили одну обшарпанную квартиру на другую, только теперь за неё нужно было платить в долларах. Своего отца я не знала. В моём свидетельстве о рождении в этой графе стоял прочерк — серое пятно, такое же пустое, как и рассказы матери о «великой любви». Я быстро поняла: ей плевать.

Мать не работает с тех пор, как мне стукнуло четырнадцать лет. Когда‑то давно она крутилась как танцовщица и работница в местном стриптиз‑клубе, но это осталось в далёком прошлом. Именно там она и познакомилась с Марком — обычным скользким типом, который теперь плотно присосался к нашей жизни.

Все финансовые дыры закрываю я. Моя неделя — это грёбаный марафон на выживание. По понедельникам и вторникам я сортирую книги в университетской библиотеке. По четвергам и пятницам подрабатываю в актовом зале: таскаю реквизит, слежу за чистотой сцены и делаю всю чёрную работу для театрального кружка. Иногда, если остаётся время, возвращаюсь в библиотеку и помогаю с каталогами. А в субботу и воскресенье, когда нормальные люди отсыпаются, я зарываюсь в переводы юридических текстов онлайн.

Для матери я — удобный предмет интерьера. Она знает, что я есть, что принесу еду и не создам проблем. На этом её интерес заканчивается. Она понятия не имеет, на каком я курсе и почему у меня вечные синяки под глазами от недосыпа.

В элитный университет «Брайт‑Мур» я попала чудом — выгрызла полную стипендию. Для местных мажоров я была призраком. Девочкой‑невидимкой из угла, которая никогда не ходит на вечеринки. У меня просто нет лишних десяти долларов на пиво, а смотреть, как они сорят деньгами родителей, выше моих сил.

За весь первый курс я подружилась лишь с двумя людьми: Кимберли Уотсон и Хантером Коллинзом. Мы с одного курса и держимся вместе просто потому, что мы все — бюджетники в этом элитном раю. Наша местная «королева» Слоун выбрала своей мишенью именно меня, но я всегда давала отпор. Да, я занимаюсь самобичеванием, но никто не посмеет оскорблять меня, кроме меня самой.

Из‑за постоянных подработок я просто не успеваю уделять время себе. Я — староста, организатор, уборщица и переводчик в одном лице. Я привыкла пахать, но иногда эта усталость накатывает так, что хочется просто перестать дышать.

Дождь не прекращался, и каждый шаг давался тяжелее, будто город специально тянул время, не пуская меня туда, куда идти не хотелось. В голове, как назло, прокручивались разные сценарии: а что, если бы я не переехала? Что, если бы выбрала другой колледж? Что, если бы мать хоть раз спросила, как прошёл мой день, вместо того чтобы выставлять меня за дверь?

В какой‑то момент стало совсем тошно от собственного одиночества. Я достала телефон и набрала подругу. Из трубки доносилась громкая музыка,на столько что я поморщилась.

—Ами? Ты где?!» — заорала Ким, пытаясь перекричать басы. — «Мы на тусе у хоккеистов! Тут весь „Брайт‑Мур“ . Видела сейчас Грэма и его свиту — Джастина, Джека, Нейта… Выглядят так, будто сошли с обложки гребенного журнала. Давай к нам, Хантер уже заждался!»

— Я занята, Ким, — коротко ответила я, сворачивая во двор. Слушать восторженный писк подруги про парней, которые для нас — персонажи из другой галактики, не хотелось. — Дела по учёбе.

— В среду вечером? Ты маньячка. Хантер говорит, что если ты не приедешь, он сам тебя найдёт. Тут реально весело, Ами!

— Передай ему, чтобы не тратил бензин. Я уже почти дома. Веселитесь.