Ночь Карачуна

Ночь Карачуна

Жертвенный нож может быть острым, но жертвенное сердце – острее.

На капище пламя на факелах боролось с ветром и снегом. У идола стоял волхв Чернобор и бормотал слова, которых я не разобрал. Он заметил меня, когда я проходил мимо, нахмурился и отвернулся. Деревня не изменилась с тех пор, как я её покинул. Только теперь на площади стоял большой крест. Купцы с обоза, на котором я приехал, рассказали, что крест установили дружинники князя, когда вера сменилась. В деревне тихо, словно солнце давно село. Никто меня не встретил. Мужики спешили пройти мимо. Возле одной из изб женщина прижимала к себе девочку и что-то шептала ей в волосы.

У дома меня встретила Снежана. Она, несмотря на стужу, выбежала и кинулась мне на шею. Я подхватил её, прижал к себе. Как же быстро она выросла. Когда я ушёл в ополчение, сестра ещё была ребёнком, а теперь – девица, хоть и с бледным лицом, но очи зелёные, как лето.

– Мика ты вернулся! – смеялась она. Как я злился, когда в детстве она меня так называла. Теперь даже любо. В то же время я увидел, что Снежана тоже встревожена.

У порога избы меня встретила прабабка – старая женщина. Она перекрестила меня, когда увидела. Губы её привычно складывали слова, которые в деревне ещё не произносили вслух. Она приняла крещение ещё до княжеского указа – говорили, в Новгороде её наставил какой-то монах. С тех пор она жила с насмешками соседей, но упрямо и стойко хранила свою веру.

Я вошёл в убогую и тесную избу – низкий потолок, холод и сырость. После Киева, где я жил в теремах, и особенно после Царьграда, где дворцы сделаны словно из камня небесных каменоломен, отчий дом казался пещерой, где монах-отшельник устроил себе приют. Прабабка помогла снять с меня плащ, прогнала поросёнка со скамейки и накормила меня.

– Микула, не худо выглядишь после похода, – молвила она. – Князь отпустил до весны?

– Отпустил, – кивнул я. – Отдохнуть и раны подлечить. С булгарами бился. Но и без того пришёл бы. После смерти мате… – слова застряли в горле. – Когда мне доставили вашу весть про мать.

Прабабка тяжело вздохнула.

– Нелегко смириться. Она держалась, как могла, всё на себе тащила после того, как твоего отца не стало на порогах. А сердце, видно, надломилось.

– Она приняла веру Христа?

– Крестилась всей деревней в Ильмере, когда дружина с попами-греками пришла, а потом, как и все, снова в леса ушла – с духами говорить. Говаривала: предки верили в богов, и она будет. Власть волхвов здесь сильна.

– Бог простит её, как и отца. – я посмотрел на Снежану. – Теперь только она у меня осталась.

Прабабка посмотрела на меня долгим взглядом.

– Потому и вернулся ты. Теперь она твоя забота. Отныне и за отца, и за мать ей будешь.

Я сжал кулак.

– Буду. А когда весной князь снова созовёт дружину, я не оставлю её здесь одну. Возьму Снежану с собой.

Прабабка перекрестилась и покачала головой.

– Тяжёлый путь девчонке. Но коли решил, видно, так тому и быть. Хорошо, что вернулся. Но беда у нас. Сегодня вечером у капища будут жребий метать. Выбирать жертву Карачуну. Зима ныне лютая, такая последняя была, когда Олег Вещий жил. Огни по ночам гаснут сами собой, а Сухого, что живёт у леса, нашли замёрзшим, как лёд. Народ верит – иначе зима всех нас погубит.

Снежана вздрогнула и прижалась ко мне. Я знал Сухого, он любил выпить греческого вина. Я не дивился, что он мог пьяным просто окоченеть.

– Сделай что-нибудь, – прабабка умоляюще смотрела мне в очи. – Останови их. Ты воин княжий, ты под крестом ходишь. Слово твоё услышат.

Я покачал головой.

– Я один здесь. Что я сделаю? Они боятся идолов, а не Христа. Будь у меня княжеский указ да дружина, я бы выжег эту дьявольщину с корнем. Но ныне моё слово будет пустым.

Прабабка перекрестилась и отвернулась, словно отрезая себя от моих речей.

– Коли выпадет на меня – я пойду.

Я боялся, что жребий падёт на Снежану. И будь сегодня обозы, я увёз бы её.

– Не позволю, не отдам!

– Коли не я – кого-то другого поведут.

К своему стыду, я надеялся, что выпадет на иного, кого мне не придётся защищать. А коли Снежана – защищу ли? Но что я сделаю против толпы? Убежать? Деревень рядом нет, обозов сегодня нет. Или смирюсь?

К вечеру люди собрались у капища. Холод хлестал пуще. Блёклая плотная толпа стояла вокруг идолов, очи у людей сверкали в огне, как у бесов в царстве Сатаны. Волхв Чернобор поднял руки. Он был стар, но в теле ещё держалась сила, голос его был громок.

– Карачун требует своё. Пусть жребий решит, кто станет мостом меж людьми и зимой.

Я молился, незаметно шевеля губами. Только не Снежана.

Старик потряс амулетом из кости и бросил его к идолу. Он упала в снег. После этого Чернобор долго глядел на амулет и что-то шептал. Затем медленно повернулся, посмотрел на толпу, и поднял руку. Люд был нем, только слышался вой ветра и потрескивание костров.

– Снежана. – Чернобор указал на неё.

Все головы повернулись. «Нет, только не это. За что?»

Толпа загудела. Женщины охнули, мужчины нахмурились. Снежана не вскрикнула, не упала, а шагнула вперёд. Лицо её было бледно, но взгляд – словно ничего не случилось.

– Я иду.

То могло быть только наказание за мою трусость. Теперь мне придётся защищать. Я схватил её за руку.

– Нет! Не допущу!

Она посмотрела прямо в очи. Испуганная, не за себя, а за меня.

– Ты уже чужой им. Но я – их. Ныне никто, кроме меня.

Толпа притихла. Кто-то крикнул:

– Пусть идёт! Таков жребий!

– Видите? Даже она согласна. Таковы обычаи предков.

Я всё ещё держал Снежану. Коли сам позволю – потеряю её навсегда. Я отпустил её руку. Сделал шаг вперёд. Мужики зашумели, хватаются за топоры.

– Обычаи?! Ваши обычаи – жрать своих детей да называть то жертвой! Ваши боги – молчащие деревяшки...

Чернобор прищурился.

– Хочешь спорить с богами, что помогают нам, богами, которых я видел своими очами? Твоего распятого бога я не видал. – он оскалил свои тёмные щербатые зубы. – И тебе вряд ли довелось его лицезреть.