Ночь. Остров. Вурдалаки

22

В ушах шумела вода. Шумела очень настойчиво, шуршала, шептала, уговаривала. А мне больше всего хотелось заползти в какую-нибудь нору и поспать. Но звук был слишком настойчивым, он словно аркан обхватил меня и потащил куда-то, куда я совершенно не хотела. К цветным перемещающимся пятнам. Одно из них было крупнее остальных. Оно рывком приблизилось, а потом медленно обрело объём и чёткость. Оно превратилось в лицо моего отца.

— Папа, — проговорила я, но с губ сорвался лишь невнятный шёпот. — Папа, — повторила я, на этот раз получилось лучше, потому что он ответил:

— Миа.

— Мы умерли? Я утонула? А где мама?

Лицо отца помрачнело, и это странным образом сделало его моложе. Он осунулся, зарос щетиной и смотрел на меня виновато:

— Вынужден разочаровать, утонули только твои кроссовки.

Цветное пятно, что окружало нас, вдруг расширилось, и я поняла, что нахожусь в больничной палате с голубыми стенами. Высокая кровать, тумбочка, шкаф, какой-то шуршащий медицинский прибор с цифрами. Так вот что я приняла за шум волн. Я окинула взглядом палату и снова вернулась к лицу отца. Понимание того, что он сидит рядом с моей кроватью живой и относительно здоровый, едва не заставило меня улыбнуться. Всё портила серая больничная пижама и стойка с капельницей, за которую он держался.

— Папа, — произнесла я с безграничным облегчением, попыталась приподняться, но голова вдруг стала тяжёлой, плечо дёрнуло болью, а правая кисть казалась закованной в кандалы. Или в гипс.

— Прости, что допустил всё это, — сказал отец.

— Прости, что ушла из дома и оставила тебя одного, — сказала я. — Я поступила как избалованная принцесса.

— Ты и есть моя принцесса. — Он вздохнул. — Надо было сразу тебе всё рассказать, но я смалодушничал. Я не хотел видеть разочарование в твоих глазах.

— Ты его не увидишь, — пообещала я.

— Пожалуйста, не перебивай меня, не уверен, что найду силы рассказать всё это ещё раз. — Он обвёл невидящим взглядом палату. — Дни после большого наводнения были самыми тяжёлыми в моей жизни. Давно вода не поднималась так высоко. Давно не было такого количества жертв. Я помню, как тебя привезли на лодке, помню, как один из узлов, что был словно завязан где-то внутри, развязался. Тебя нашли, а Нину пока нет. И передо мной встал выбор: либо тихо сходить с ума в ожидании вестей, либо стать тем, кто эти вести приносит, помогать по мере сил. Собственно, выбора не было, каждый житель острова делал всё, что мог. Даже твой Воронов.

«Он не мой», — хотела сказать я. А ещё хотела спросить, жив ли он. Хотела и одновременно боялась узнать правду. Поэтому я не решилась прервать отца.

— Вода отступала, выживших находили всё реже и реже. В основном тела. У меня был грузовик, на котором я их привозил. Помню, как родственники пропавших толпились возле палатки, куда складывали погибших. И каждый из них пытался заглянуть тебе в глаза в безумной надежде, что сегодня ты привёз не их сына, брата, сестру, мать… — Отец вздохнул, тяжёлые воспоминания легли ему на плечи неподъёмным грузом. — В тот день мы работали вместе с Коротковым. Седьмой день после наводнения. Я запомнил его навсегда. Мы объезжали северную часть острова, она наименее пострадала от воды, а конкретно мы осматривали плато у Лазурного ручья. Да-да, то самое. Там всё началось, там всё и закончилось. Водопад в те дни совсем не походил на волос, а скорее на жирную прядь, вода напитала ручьи Кихеу… Как тяжело переходить к главному, — признался папа, но всё же продолжил: — Осматривая плато, в какой-то момент я заглянул за край… За восточный край, что дальше переходит в горную гряду, и увидел Болотова. Он стоял, а у его ног лежал кто-то. Или что-то в красном. Я видел, как Сергей сложил какой-то листок и убрал в карман, словно он был в офисе, а не на краю скалы. А потом… Он столкнул это что-то в одну из горных трещин. Ты знаешь, там вулканическая порода, трещины уходят так глубоко, что и не измеришь, а с другой стороны, порода пористая и толком не закрепишься. В общем, все знали, если что-то туда упало, достать его могли только боги острова. А Болотов только что на моих глазах скинул туда кого-то… Или что-то. А потом поднял голову и посмотрел на меня и даже помахал рукой. Это походило на театр абсурда. Видимо, это пришло в голову и Вячеславу, потому что он спросил:

— Ты это видел?

— Да.

— Но это же… Он же…

— Погоди, сейчас он поднимется, и всё узнаем, — сказал я тогда ему.

А когда Сергей поднялся, он первым делом поинтересовался, как дела, как мы, нет ли каких новостей о моей Нине, спросил, как ты себя чувствуешь. Он вёл себя так, словно ничего не произошло. Театр абсурда продолжался. Первым не выдержал Вячеслав, он прямо так и спросил:

— Кого ты скинул в расщелину?

— Что? — удивился Болотов, и это удивление выглядело очень натурально. — Вы чего? Вы подумали, что я скинул туда… человека? Совсем того, да?

— А что тогда? — спросил я.

— Тюк с мусором, что принесла река. Ну вы, блин, даёте, — попенял Сергей.

— И ты поверил? — спросила я, возвращая отца в настоящее.

— Я очень хотел поверить. Думал об этом всю обратную дорогу. Но нет, не поверил. Я всегда знал, что он столкнул в расщелину человека. Но когда я вернулся в спасательный лагерь, то забыл обо всём на свете. Мне стало глубоко безразлично, что сделал Сергей Болотов там на плато, потому что нашли тело моей жены. Следующие месяцы я помню смутно.