Ночь с генеральным. Ошибка на миллион

Глава 3: Сверхурочные, на которые я не подписывалась

Совещание прошло как в тумане. Я сидела за длинным полированным столом из красного дерева, сжимая в руке ручку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Вокруг меня гудели голоса — руководители департаментов, финансовые аналитики, юристы. Все они обсуждали стратегии, бюджеты, риски, но для меня их слова сливались в монотонный шум, похожий на гул трансформаторной будки.

Все мое внимание было приковано к человеку во главе стола.

Алекс Громов вел совещание с пугающей легкостью. Он откидывался в кресле, вертел в пальцах дорогой стилус и время от времени бросал короткие, как выстрелы, реплики, которые либо одобряли многомиллионную сделку, либо разносили в пух и прах чью-то месячную работу. Он был компетентен. Дьявольски компетентен. Этого у него было не отнять.

Но каждый раз, когда его взгляд скользил по присутствующим, он на долю секунды задерживался на мне. На моих губах.

Я чувствовала этот «подарок» — слой алой помады «Fatal Seduction» — как физический ожог. Мне казалось, что все в этой комнате смотрят только на мой рот. Что они знают. Знают, как именно этот цвет оказался на мне. Знают, чьи пальцы касались моей кожи полчаса назад.

— Кира Андреевна, — его голос прорезал воздух, заставив меня вздрогнуть.

Я подняла глаза. В переговорной повисла тишина. Десять пар глаз уставились на меня.

— Да, Александр Валерьевич? — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. Годы тренировок перед зеркалом не прошли даром.

— Ваше мнение по поводу ребрендинга для азиатского рынка в свете слияния? — он смотрел на меня с вежливым интересом, но в глубине его зрачков плясали черти. Он проверял меня. Думал, что я поплыву, сломаюсь под давлением, буду думать только о его поцелуе… точнее, о его имитации.

Я выпрямила спину. Ярость — отличное топливо.

— Азиатский рынок требует другой цветовой кодировки и тональности, — начала я, быстро листая свои заметки, которые успела набросать, пока остальные спорили о логистике. — Текущий визуал слишком агрессивен для их менталитета. Если мы хотим мягкой интеграции, нам нужно сменить посыл с «доминирования» на «партнерство». Я бы предложила пересмотреть гайдлайн до конца недели.

Громов чуть прищурился. Уголок его губ дернулся — едва заметно.

— Справедливо, — кивнул он. — Займитесь этим. Лично.

Когда совещание закончилось и люди потянулись к выходу, я попыталась выскользнуть одной из первых. Но, проходя мимо него, я снова ощутила этот шлейф — сандал, дорогой табак и холодная сталь.

— Не задерживайтесь на обеде, Кира, — бросил он мне в спину, не отрываясь от планшета. — Работы будет много.

***

«Много» — это было мягко сказано.

Остаток дня превратился в адский марафон. Мой новый кабинет — этот стеклянный аквариум, выставленный на всеобщее обозрение прямо напротив двери Громова, — стал моей камерой пыток. Стекло не давало никакой звукоизоляции от его взгляда. Каждый раз, поднимая голову от монитора, я видела его.

Иногда он работал, погруженный в документы. Иногда говорил по телефону, расхаживая по кабинету хищной походкой. А иногда… иногда он просто сидел и смотрел на меня через прозрачную преграду. Не мигая. Как ученый, наблюдающий за подопытной мышью в лабиринте. В такие моменты мне хотелось задернуть несуществующие шторы или спрятаться под стол.

Оксана, его ледяная церберша-секретарь, заходила ко мне трижды. Первый раз — чтобы принести стопку договоров на вычитку («Александр Валерьевич просил проверить орфографию», — сказала она с такой миной, будто я была не начальником отдела, а стажером-двоечником). Второй раз — с требованием переделать кофе, который я ему даже не варила.

— Ему не понравился тот, что принесла служба кейтеринга. Он сказал, что у вас получается лучше, — сообщила она, положив передо мной упаковку зерен.

Я скрипнула зубами, но пошла к кофемашине в его приемной. Это была мелкая, унизительная дрессировка. Он ломал мою гордость по кусочкам, проверяя границы дозволенного.

Третий раз Оксана зашла уже в начале седьмого вечера.

— Я ухожу, — бросила она, надевая плащ. — Александр Валерьевич еще занят.

Она положила мне на стол толстую папку.

— Что это? — спросила я, чувствуя недоброе.

— Материалы к предстоящему слиянию с «Восток-Холдингом». Александр Валерьевич сказал, что вам нужно ознакомиться с историей их маркетинговых кампаний за последние пять лет. И составить сводный анализ.

— К когда? — уточнила я, глядя на папку толщиной в кирпич.

— К завтрашнему утру, разумеется.

Оксана даже не улыбнулась на прощание. Цокот ее каблуков затих в коридоре, затем пискнул лифт, и на тридцать пятом этаже воцарилась тишина.

Я осталась одна. В пустом офисе. Наедине с папкой и мужчиной за стеклянной стеной.

За окнами сгущались сумерки. Москва зажигала огни, превращаясь в море светящихся точек, но небоскреб «Громов Тауэр» возвышался над всем этим, как башня Саурона.

Я открыла папку. Цифры, графики, отчеты. Сухие данные. Мой желудок предательски заурчал — я так и не сходила на обед, боясь его гнева.

Прошел час. Другой. Я погрузилась в работу, пытаясь абстрагироваться от присутствия Громова. Профессионализм брал свое: анализ конкурентов был моей стихией, и, несмотря на усталость, я начала находить интересные закономерности в документах. Я делала пометки, чертила схемы в блокноте, грызла кончик ручки.

В какой-то момент я настолько увлеклась, что забыла, где нахожусь. Я потянулась, разминая затекшую шею, и случайно бросила взгляд на «аквариум» напротив.

Кабинет Громова был погружен в полумрак, освещаемый только настольной лампой. Его кресло было пустым.

Я нахмурилась. Ушел? Не может быть, я бы услышала лифт.

— Интересный график, — раздался низкий голос прямо у меня над ухом.

Я подпрыгнула на стуле, едва не смахнув монитор. Сердце ухнуло куда-то в район пяток.

Алекс стоял в дверях моего стеклянного куба, прислонившись плечом к косяку. Он снял пиджак, галстук исчез, а верхние пуговицы белоснежной рубашки были расстегнуты, открывая загорелую шею. Рукава были небрежно закатанны до локтей, обнажая сильные предплечья, покрытые темными волосками. Он выглядел уставшим, но от этого еще более опасным. Более… домашним? Нет, это слово не подходило к Громову. Более настоящим.