Ночь в музее Ябубовича

Ночь в музее Ябубовича

Где этот проклятый телефон? Я уже обшарил всю кровать и тумбочку, а пластиковый кирпич всё ещё продолжал успешно скрываться от моей пятерни, не забывая при этом противно трезвонить.

— Да… — ответил я, не глядя.

Беглый девайс был пойман под кроватью.

— Здравствуйте, Сергей Аметист. Мы бы хотели экранизировать вашу серию книг «Нагибающийся нагибатор», — бодро прощебетала трубка поставленным женским голоском.

Меня подбросило. Мир перед глазами поплыл, руки вцепились в телефон как в спасательный круг.

— Эээ… секундочку… — я с шумом втянул воздух, похлопал себя по щекам и сел на кровати. — С кем имею честь?

— Меня зовут Лада Зинголь, — ответила девушка, в её тоне прозвучала лёгкая профессиональная улыбка. — Я представляю российский филиал платформы «Зэтфликс». Мы давно следим за вашей серией и считаем, что она идеально подойдёт для крупного оригинального проекта сезонов этак на пять.

От таких новостей сердце застучало, едва не вырываясь из груди.

— Зэтфликс? — переспросил я, решив, что ослышался.

— Да, именно «Зэтфликс», — спокойно подтвердила Лада. — Тот самый. С красной буквы «Зэ». Мы хотели бы обсудить условия сотрудничества. Вопрос, конечно, деликатный, но… миллион за права вас устроит?

Хотелось заорать: «Конечно устроит! Третий месяц одним «Зашквораком» питаюсь», но я сдержал порыв и сделал несколько вдохов, успокаиваясь.

— Хм… В целом предложение интересное. Но для меня деньги не главное. Если уж говорить об экранизации, важнее сохранить дух произведения и философскую составляющую, — сказал я, стараясь казаться сытым и вальяжным. — Понимаете, «Нагибающийся нагибатор» — это произведение на стыке постмодернизма и бояръ-аниме. Очень важно подчеркнуть, что акт нагиба не пошлый и к сексу не имеет никакого отношения. Герой нагибается, чтобы победить врагов. Это его ультимативное оружие, как авада кедавра Волан-де-Морта, как лазерный взгляд Супермена, как удар Сайтамы, как…

— Миллион долларов, Сергей.

— Куда подъехать?

— К бирже труда подъезжай! — рявкнул из трубки грубый мужской голос.

У меня аж рука дёрнулась. Я моргнул. Мозг подвис, как старый ноутбук.

— Простите… что? — осторожно уточнил я.

— Я говорю, к бирже труда подъезжай, писатель херов! — повторил голос, уже откровенно наслаждаясь моментом. — Там тебе самое место.

Я узнал этот тембр. Этот мерзкий, самодовольный тембр.

— Паша?.. — прошептал я, чувствуя, как надежда на миллион испаряется.

— Ага! — Пашка заржал так, что динамик захрипел. — Попался, брат! Ты завязывай с привычкой брать трубку не глядя. В наше время так можно и квартиры лишиться. У тебя её, слава богу нет, но всё же.

Я посмотрел на экран смартфона. Надпись «Пашка одногруппник» окончательно развеяла сон. Внутри что-то тихо хрустнуло. Возможно — остатки достоинства.

Мы с этим обалдуем учились вместе в универе. Тогда, наивные и уверенные в собственной гениальности, мы оба мечтали о большой литературе, славе, премиях, интервью, где будем говорить умные вещи, глядя поверх очков.

Но после выпуска дороги у нас разошлись. Я остался верен призванию. Писал, переписывал, отправлял рукописи в издательства, получал отказы, снова писал, снова отправлял. Жил с опорой на надежду, кофе и случайные подработки.

А Пашка отслужил и внезапно заявил, что идёт работать в ЧОП. «На время», — сказал он. Я помню, как смеялся тогда.

— Филолог-охранник, — поддевал я его. — Ты там что, будешь грамматические ошибки в кроссвордах исправлять? Или цитировать Бродского на проходной?

Пашка только отмахивался, но обиду в глазах скрывал с трудом. Тогда мне казалось, что я лечу вверх, а он — попусту теряет время.

Прошло десять лет.

И вот теперь я сижу на кровати, смотрю на стену съемной комнаты в хостеле «Эконом». А Пашка — дорос до замдиректора. У него офис, зарплата, машина, соцпакет и, видимо, даже секретарша.

— Послушай… — начал я, но слова упорно отказывались выбираться наружу.

— Ты бы слышал себя: «философская составляющая», «постмодернизм», «акт нагиба». Я чуть не сдох! А Ладка как сыграла, а? — продолжал Паша, не давая мне вставить ни звука. — Я ей говорю: «Сделай голос, как у дикторши». А она: «Да легко». И понеслось: миллион долларов, пять сезонов! Ха-ха-ха-ха!

— Подловил. Признаю, — выдавил я, пытаясь сохранить твёрдость в голосе. — Всё на этом?

— Да не, — хмыкнул Паша. — Как раз хотел тебе сказать. У нас в конторе освободилось место ночного сторожа. Работа не пыльная.

Вот это поворот. Ещё минуту назад я парил в небесах, планировал, как буду тратить свой миллион, а теперь…

— Ночной сторож… — повторил я. — Это ты мне сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — сказал Паша с тем же тоном, каким обычно объявляют победителя лотереи. — График сутки через трое, зарплата стабильная, крыша над головой. Хочешь — кроссворды разгадывай, а хочешь — своих нагибаторов пиши. Сколько там у тебя уже томов? Десять?

Томов было семнадцать. Но я не стал поправлять друга, а машинально открыл кошелёк. Там лежали: мятая купюра в тысячу рублей, чек из магазина, где я купил лапшу по акции, и скидочная карта в спортзал.

— Может, другой кто-то сможет? — спросил я, видимо, подсознательно пытаясь остаться в плену прокрастинации.

— Нужен человек, — начал Паша, явно наслаждаясь моментом, — не слишком глупый, чтобы есть просроченную консервацию… и не слишком жадный, чтобы не воровал. Потому что ценности на объекте тоже присутствуют. Понимаешь? Баланс нужен. А ты — идеальный кандидат.

— Спасибо, — мрачно сказал я. — Приятно знать, что выпускник магистратуры филологического факультета МГГыУ идеально подходит на должность ночного сторожа.

— Всегда рад помочь, брат! — бодро отозвался одногруппник. — Но только первый рабочий день уже сегодня. Поэтому ответ нужен сейчас. Пойдёшь?

— Скажи хоть, где работать.

— Музей телевизионного шоу Леонида Аркадьевича Ябубовича.