Ночной звонок

Ночной звонок

Метель угрожающе завывала на улице, качая хлипкие рекламные щиты и вывески. С неба густо падали снежные хлопья, скрывая крыши домов и машины, ложились тяжелым грузом на одинокие хвойные деревья.

Слева от входа в небольшой продуктовый магазинчик, в котором я подрабатывал кассиром, свернувшись клубочком, на мокрой картонной коробке лежала худая дворняжка. Она почти беззвучно скулила, дрожала всем телом, пряча длинный нос в шерсть. Хозяин магазинчика на протяжении полугода гонял дворнягу, однако та, помня мою доброту и постоянные угощения, возвращалась на улицу и с преданностью заглядывала мне в глаза.

Зима в этом году выдалась суровой, и местные жители говорили, что такого не было уже давно. Температура ночью достигала критически низких значений, снег валил, не прекращаясь, накрывая весь город и его окрестности, ветра сорвали не одно дерево и повредили провода, отчего мы остались без света на целый день. Но, конечно же, вскоре эту проблему решили, однако телефонные провода не починили, решив, что связь подождет до прекращения метели.

Я открыл тяжелую металлическую входную дверь и посвистел собаке, та неохотно подняла голову.

– Забегай, – сказал я. – Все теплее, чем на улице.

Дворняга поднялась на тонкие лапы и, поджав от мороза хвост и уши, побежала внутрь магазинчика.

– Веди себя прилично, не сожри остатки колбасы. Иначе Андерс меня уволит.

Я погладил ее по лохматой голове, а собака с благодарностью замахала мне хвостом.

– Приду утром пораньше и выпущу тебя на улицу, чтоб этот жирный боров тебя не увидел, – пообещал я и медленно запер дверь, раздался щелчок замка.

Покрепче завязав шарф и спрятав руки в карманы, я направился вдоль узкой улицы. Несмотря на горящие желтым светом фонари, вдалеке сложно было что-либо разглядеть. Снег хрустел под ногами, мороз щипал за щеки. После рабочего дня хотелось лишь одного – поужинать и лечь спать, а с такой погодой желание укутаться в теплое и уютное одеяло резко возрастало.

На городок на окраине Норвегии давно опустилась ночная тьма, многие жители уже давно разошлись по спальням, только в некоторых домах еще горел свет в окнах. Я решил, что они смотрят долгожданный футбольный матч.

С фьорда доносился протяжный низкий гул, похожий то ли на стон ветра в скалах, то ли на далекий рев дикого зверя. Миновал аптеку с едва различимой зеленой вывеской и старую автобусную остановку, почти полностью занесенную снегом. За стеклом остановки висело расписание, пожелтевшее от времени. На противоположной стороне дороги, чуть дальше, темнела телефонная будка с мутными стеклами и облупившейся краской. Днем она выглядела просто заброшенной, и я не обращал на нее никакого внимания, но ночью, в метель и темноту, она казалась чем-то страшным и неправильным. Я невольно замедлил шаг, глядя на нее. Внутри, за стеклом, висела черная телефонная трубка, спутавшийся провод от нее спускался вниз и терялся в тени. Странно было видеть будку в эти дни, когда вся проводная связь в городе считалась оборванной. Впрочем, до недавнего времени, когда провода еще были целы, ею никто не пользовался. В редких случаях, когда старая бабушка-соседка звонила кому-то из внуков. Причем, не всегда удачно.

На пороге своего дома я тщательно отряхнул мокрый снег с обуви и куртки, и негнущимися от холода пальцами попытался вставить ключ в замочную скважину, однако получилось не с первого раза. Сзади раздался странный скрипучий звук, я резко обернулся. Сердце на мгновенье замерло в груди от неожиданности. От сильного порыва ветра стеклянная дверца будки отворилась и теперь, протяжно постанывая, болталась из стороны в сторону. Я выдохнул, и передо мной тут же возникло белое облачко.

Оказавшись наконец-то дома, я долго держал ледяные руки под горячей водой, чувствуя болезненные покалывания кожи. Переодеваться не было ни сил, ни желания, потому я остался в шерстяном свитере и темных брюках. Желудок сводило от голода, и мной было принято решение пожарить на скорую руку яичницу, и пока прозрачные белки на старой сковородке приобретали белый цвет, я нарезал парочку огурцов и включил телевизор. Матч еще шел, и я, наложив поздний ужин на тарелку, сел в глубокое кресло напротив экрана.

Обычные жареные яйца с жидким желтком и хрустящий огурец в этот вечер, после долгого и тяжелого дня, казались высшим наслаждением. В эту минуту я был доволен жизнью, и ни о чем более не мечтал.

В комнате было полутемно: горела только настольная лампа возле кресла и от телевизора исходил неровный голубоватый свет, прыгающий по стенам и тяжелым шторам, которые я так и не удосужился завесить. За окном метель не унималась. Иногда порывы ветра били в стекло так резко, что казалось, будто кто-то стучится или бросает снежки. Я прибавил звук телевизора.

Одноэтажный домик моей покойной тетки Ингрид достался мне по наследству. Наверное, если бы не жизненные обстоятельства в виде расставания с девушкой и сокращения на работе, я бы никогда не переехал в богом забытый город вблизи гор и моря. Ингрид померла от сердечного приступа еще год назад, но заселился в ее дом я в прошлом месяце. И еще не успел обжиться по-настоящему. Некоторые вещи я, конечно же, перебрал, выкинул или оставил в маленьком гараже, что находился за домом во дворике. Но на кухонных полках остались чужие чашки с выцветшими цветами, в прихожей висело темное женское пальто, пропахшее пылью и каким-то лекарством (наверное, валерьянкой), а в углу гостиной на стене висел старый телефонный аппарат. Я несколько раз собирался снять и убрать его в кладовку, но каждый раз забывал.

Макнув в желток кусочек хлеба, я закинул его в рот и доел свой поздний, но такой прекрасный ужин, поставил тарелочку на маленький круглый стол. На экране игроки бегали по ярко освещенному полю, судья что-то кричал, а тренер отчаянно махал руками и, кажется, неслабо так матерился.

Я уже потянулся за кружкой с горячим сладким чаем, когда телевизор на секунду дрогнул: изображение пошло мелкой рябью, звук на секунду исчез. А потом в прихожей зазвонил телефон. Тот самый телефон, который я хотел убрать с глаз долой. Тот самый телефон, который не работал.