Ноктюрн для Призрака

Пролог

Для всех, кто верит в неслучайность встреч, кто чувствует связь душ, и кто знает, что рядом всегда струится невидимая нить, дарующая силу.

Я стояла перед заброшенным зданием. Холодный ветер пронизывал до костей, словно пытался прорваться сквозь слои одежды. По коже пробежали мурашки, вынуждаяплотнее закутаться в пальто. Я принюхалась: ветер нёс с собой не только запахи прелой листвы и сырой земли, но и какой-то странный, едва уловимый аромат ладана и… гнили.

Особняк Эвермур возвышался передо мной. Если бы мне кто-то сказал, что он мрачноват, я бы истерически захохотала. Мне хватило одного взгляда, чтобы захотеть унести отсюда ноги, бежать не оглядываясь. Казалось, будто сама природа отвернулась от него, оставив голые ветви деревьев царапать своими когтями и без того потрескавшиеся стены. Камень, из которого он был построен, почернел от времени и сырости, местами порос мхом и лишайником.

Высокие стрельчатые окна казались живыми, глядящими на меня с укором и предостережением. Они были местами заколочены досками, которые не давализаглянуть внутрь, а в тех, что виднелись стекла, отражалось лишь мутное небо. Наверное, когда-то сквозь эти окна проникал солнечный свет, озаряя балы и званые вечера. Теперь же в них поселилась лишь вечная тьма.

Кованые ворота, ведущие на территорию поместья, покосились и заржавели. Было видно, что когда-то они были украшены сложным орнаментом, но сейчас от него остались лишь обломки, переплетённые с диким виноградом. Лоза, словно змея, обвивала решётку, пытаясь задушить её в своих объятиях.

Над входной дверью, полускрытой в тени высокого крыльца, виднелась выщербленная каменная табличка с гербом семьи Эвермур. На ней был изображён ворон, сидящий на черепе. Жуткое зрелище. Не удивлюсь, если герцог, живший здесь прежде, был проклят задолго до убийства своей супруги. Я поморщилась и отвернулась. Мне почудилось, будто ворон смотрит прямо на меня, словно знает, что я здесь чужая, что я потревожила его вечный сон.

Как же моя жизнь пришла к этому?

В груди свинцом разливалась тоска. А ведь всего несколько дней назад всё было иначе.

* * *

Обычный субботний вечер. Я сидела за своим любимым пианино в главном зале. Сколько мелодий было сыграно моими пальцами на этих клавишах — не счесть.

Музыка — моя жизнь, мой воздух.

С детства я слышала от семьи, что наделена талантом. Возможно, это прозвучит самодовольно, но это знание всегда жило внутри. Когда я была младше, то мечтала профессионально выступать на большой сцене и собирать толпы восторженных слушателей, но, к великому сожалению, я родилась женщиной. А женщина-музыкант в наше время — почти позор. Играть дома? Пожалуйста. Играть в салоне во время приёма гостей? Разумеется. Но быть музыкантом — нет.

Пальцы аккуратно и нежно нажали на клавиши.

Первые аккорды ноктюрна № 2 Фридерика Шопена полились по комнате, словно шёпот ветра в ночном саду. Закрыв глаза, я позволила музыке унести меня в мир грёз и печали.

Каждый звук был вздохом моей души, каждая нота — каплей тоски по несбыточному.

Пальцы легко скользили по клавишам из слоновой кости, переплетаясь в сложной мелодии.

Шопен понимал женскую душу как никто другой. Его музыка была признанием в чувствах, которые я никогда не смогла бы выразить словами.

Я ощущала, как горечь обиды и смирение переплетаются в сердце. Быть женщиной — значит быть лишённой возможности полностью раскрыть свой талант, жить в тени мужского мира. Но музыка — единственная свобода. В ней можно быть кем угодно: страстной, сильной, нежной, любящей…Мелодия лилась, захватывая своей красотой и печалью. Мне почудилось, будто маменька и папенька замерли, слушая. Наверное, даже они в глубине души понимали, что это не просто развлечение, а самый настоящий крик души.

Дыхание перехватило, а взгляд ещё несколько долгих минут, словно приклеенный, изучал собственные пальцы. Сегодня я дала слабину, поддалась буре эмоций. И всё из-за чего?

Несколько дней назад мой жених — грёбаный Томас Воклер, изрёк: «Музыка — занятие для мужчин, как, впрочем, и всё остальное. Твоя дело быть красивой. Не понимаю, для чего так из кожи вон лезть».

До сих пор помню его сальную ухмылку и похотливый взгляд, скользнувший по груди, едва прикрытой декольте. Как же я жалела, что не могла влепить ему пощёчину прямо на балу. Эти правила, заставляющие быть милой куколкой, выводили меня из себя. От одной только мысли, что в моей жизни всё так и останется, зубы сводило.

Маменька аккуратно подала голос, вырвав из бури мыслей. Она всегда умела деликатно выводить меня из водоворота мыслей, в который так легко было погрузиться.А находиться в своей голове я любила часто.

— Ветта, ты уверена, что справишься без нас?

Я перевела взгляд — мои зелёные глаза встретились с абсолютно такими же. Смоляные, безупречно уложенные волосы обрамляли лицо матери с тонкими, аристократическими чертами. Кожа, бледная, как лунный свет, делала её похожей на девушку с полотна старинного мастера.

Её красота всегда вызывала восхищение.

Нахмурив тонкие брови, я попыталась уловить, о чём речь. В голове царил хаос, но постепенно я вспомнила. Завтра утром они с отцом отбывают на остров Дальри.

— Кстати, а где именно находится этот Дальри? — спросила я, запоздало понимая, что до сих пор не поинтересовалась этим.