Ноль эмоций

Глава 20

засуньте эту сигарету

куда хотите конвоир

моё последнее желанье

весь мир

© zrbvjd

— Ты что же это вытворяешь, а? — услышала я над самым своим ухом вкрадчивый мужской голос с хрипотцой.

Мужчина пыхтел так, как будто перед этим пробежал пешком пять или шесть этажей по лестнице, хотя я не услышала ни звука, пока он ко мне подкрадывался.

— Ботинки сушу, — невозмутимо ответила я.

Неизвестный сильнее дернул и сжал мои волосы, нож чуть отодвинулся от горла. Да что за черт? Я же еще не показала, где лежит мешок денег. Что он себе позволяет? Я попыталась дотянуться до пистолета, но пыхтящий тип перехватил мою руку и одним ловким движением выудил из нее оружие.

Я дернула головой, и он выпустил мои волосы, видимо, решив, что теперь-то, без пистолета, я стану покладистее. Моя босая нога чуть не угодила в раскаленные угольки, и я поспешила вскочить на ноги. Света от костра едва хватало, чтобы разглядеть массивную фигуру моего гостя и ствол моего же пистолета, направленный теперь мне в грудь. Я выставила правую руку ладонью вперед, а в левой продолжала держать свой недоеденный ужин. Я отвела руку в сторону и нарочито медленно, не делая резких движений, нагнулась к земле, не сводя с чужака глаз, поставила тарелочку с едой на землю. Под руку мне попался фонарик, и я сжала его в руке.

Мужчина, заметив мое движение, щелкнул предохранителем. Ножик свой он спрятал тем временем в карман черной куртки.

— Это фонарик, — сказала я и включила его, направив луч на сапоги моего незваного гостя. Потом выше. Когда световое пятнышко добралось до его лица, я убедилась, что это был не кто иной, как «колхозник» с перрона. Он не зажмурился, и ни один мускул не дрогнул на его физиономии.

— А что я вытворяю? — поинтересовалась я. — Здесь что, нельзя жечь костер?

— Да не придуривайся. Ты прекрасно поняла, что я говорю про твою выходку в поезде.

— А, — я улыбнулась, вспомнив смазливого парнишку, с которым целовалась в тамбуре. — Что там «грибник»? Жив?

— Да он-то жив. А ты — с ума сошла что ли — на ходу из поезда выпрыгивать?

— Ах, это… — я кокетливо отмахнулась фонариком. — Да ерунда. Отделалась парой ушибов.

Плечо тут же отозвалось на движение тупой ноющей болью, видимо, к ушибам добавилась еще и пара растяжений. Но я продолжала улыбаться.

Ноги стали подмерзать. Я храбро двинулась навстречу мужику, который продолжал истуканом стоять возле того бревнышка, откуда я только что вспорхнула, и конец которого дотлевал в моем костре.

— Отойди-ка чуток, — вконец обнаглела я и слегка толкнула его бедром, чтобы он посторонился и не мешал.

Я нагнулась, подхватила бревно и чуть пододвинула его так, чтобы тлеющий конец лег на угли, а сама снова уселась верхом и пристроила свои ноги поближе к теплу.

Пришелец быстро справился с легкой оторопью от такой моей наглости: хмыкнул и убрал пистолет за пазуху. Вместо него он достал другой небольшой предмет, поднес его к лицу. Послышалось шипение, щелчки.

— Шурик, ты далеко? — сказал негромко мой гость, поднося ко рту, по всей видимости, рацию, обходя вспыхнувший костерок так, чтобы он оказался между нами, и присел напротив меня на корточки, вытянув к вспыхнувшему огоньку одну руку с растопыренными пальцами.

Рация зашипела, и оттуда послышалось азартное:

— Нашел?

— Да. Подгребай к дальней стороне озера, обходи с запада. Там увидишь костерок.

— Понял. Щас, минут тридцать-сорок, — рация шикнула еще разок и смолкла. Мужчина не спеша убрал ее обратно за пазуху, остался сидеть, поглядывая на меня и протягивая вторую руку к костру, напружиненный и готовый к моим выходкам.

— Шурик — это тот, второй, из поезда? «Грибник»?

— Это тот, которого ты огрела по башке, прежде чем сигануть с поезда. — Он, как мне показалось, одобрительно покачал головой: — Вот дурная баба, а! Ты чего, циркачка что ли? Или акробатка? А если бы убилась?

— Ну, лежала бы там, рядышком с рельсами, птички бы меня склевали, муравьи съели. А вы бы так и не увидели своих денежек.

Он хмыкнул, а потом сурово и наставительно, как будто разговаривал с нашкодившим подростком, произнес:

— Это не наши денежки. И не твои.

— А чьи? Герасимова твоего? Фигушки. Это он так думает. И я ему ничего не обещала. А может, я решила раздать их сирым и убогим?

Он фыркнул, снял кепку, вытер ею лицо, снова надел.

— Вот поэтому он нас и послал сюда — чтобы ты не передумала раздать их сирым. И убогим. Вот он, считай, у нас самый сирый и самый убогий.

Последние слова он произнес сквозь зубы, потом, договорив, и вовсе сплюнул в костер.

— А вам-то он сколько из этих денег пообещал? Ты хоть знаешь, сколько там?

Он не торопился отвечать, глядел на меня с прищуром, но сам, было похоже, прислушивается к лесным шорохам и легкому шелесту дождя, который опять начал накрапывать.