Ноль калорий

Пролог

Была ли в жизни её хоть малая толика лёгкости? Вопрос этот, если и возникал в сознании, то разрешался сам собою, отрицательно и бесповоротно. Нет, не было — или, если и являлось когда-то мимолетное дуновение иного бытия, то столь давно, что память, отягощенная бесчисленным множеством мрачных и тягостных впечатлений, отказывалась хранить эти бесплотные призраки.

Вся окружающая Анну действительность обладала особой, давящей плотностью: шаги её по школьному коридору, гулки и одиноки, отдавались в глубине груди глухим стуком, и за ними неминуемо следовал чей-то сдавленный, короткий смешок; взгляды продавщиц в магазине одежды, холодные и оценивающие, резали колкой вежливостью: «Для вас у нас, к сожалению, ничего нет»; даже домашние ужины с матерью сопровождались неизменным, тяжким вздохом, которым та, отодвигая тарелку с пирогом, ознаменовывала своё молчаливое отчаяние.

«Ты же не хочешь остаться одна? — произносила она. — С такими формами...»

С самых младых лет, с той самой поры, когда детская душа впервые начинает сознательно вбирать в себя впечатления бытия, Анне было ведомо и доподлинно известно, что мир этот устроен несправедливо. Не в возвышенном, газетном смысле — её ум не был умудрен рассуждениями о далеких войнах или всемирном голоде, — но в мелком, ежедневном, обидном, что больно жалит самолюбие и оставляет в душе неизгладимые, уродливые следы. Отчего одни дети на дворе, на солнцепеке, поминутно взвизгивают от восторга, с лёгкостью необыкновенной перепрыгивая через проворную скакалку, а иные, как она, обречены стоять в сторонке, у забора? Стоило лишь сделать робкий шаг навстречу общему веселью, как веревка тут же «нечаянно» хлестала по ногам, и смех, злобный и торжествующий, взмывал в воздух с удесятеренною силою. Отчего в школьной столовой мальчишки из параллельного класса, проходя мимо её столика, бросали в пространство: «Мещерская, ты бы поменьше ела», — хотя на подносе её красовались лишь тарелка супа да стакан с компотом? И отчего даже учительница химии, строгая, но справедливая Марья Васильевна, единственная, кто называла её «талантливой», никогда не включала её в списки на олимпиады, приговаривая с ласковым сожалением: «Потому что там надо ездить, а тебе, Аня, будет нелегко …»?

Слово «нелегко» сопутствовало ей, как неизменная тень, на всем протяжении жизненного пути. В детстве — «нелегко бегать», в юности — «нелегко найти платье», во взрослой жизни — «нелегко устроиться на работу». Даже в аптеке, куда она часто заходила за таблетками от головной боли, фармацевт, женщина в очках, однажды пробормотала себе под нос, но внятно для неё: «Вам бы, девушка, похудеть — и жить станет проще». Но как, каким образом совершить такое преображение? Мир заключил её в округлое, неподвижное тело, как в панцирь, и ключ от этого замка бесследно исчез.

И всё же однажды — поздним вечером, когда Анна, давно свыкшаяся с тишиной и одиночеством, засиделась в лаборатории при тусклом свете лампы, — её взгляд, скользя по столу, уставленному глянцевыми журналами с улыбающимися томными лицами, упал на совсем иное издание: потрёпанное, с загнутым уголком. Оно сиротливо и чужеродно выделялось среди сияющих, лакированных обложек, лишённое блеска и притязаний на красоту. Рука Анны уже потянулась к урне — обычная забытая макулатура, — но внезапный, необъяснимый порыв остановил её. Ведь кто-то до неё держал этот скромный журнал, листал его страницы, и, может быть, задавался тем же молчаливым вопросом. А заголовок, отпечатанный неровным шрифтом, дышал ей в лицо: „Метаболизм и его обратимость“. В этих простых словах таилось нечто большее, чем научная формулировка: обещание перемены, намёк на обратимость собственной жизни.

Перелистывая шуршащие, пожелтевшие от времени страницы, она ощутила нечто непривычное — лёгкость. Не в теле — оно по-прежнему тяжело вдавливало её в сиденье стула, — а в голове, в самых сокровенных глубинах сознания. И мысль, ясная, острая, подобно реактиву в пробирке, возникла и засверкала: а что, если…

Как лаборант, искушённый в точных науках, она пребывала в твёрдой уверенности — почерпнутой из учебников, — что любая, даже самая сложная реакция неизбежно стремится к равновесию. И если нарушить эту хрупкую гармонию — нагревом ли, давлением ли, строжайшим контролем условий, — система будет упорно сопротивляться, лишь бы вернуться к исходному порядку. Томы, которых она перелистала великое множество, пестрели мудрёными формулами расчёта констант и динамики процессов, но ни на одной из их страниц не находилось вразумительного объяснения, отчего человеческое тело — эта сложнейшая ходячая химическая фабрика — с таким неистовым, почти злым упорством держится за привычные ему рамки. И отчего роковая «точка равновесия» её организма оказалась закреплена не отвлечёнными символами, а холодными данными бездушных весов — числами, что с пугающей неизбежностью напоминали: тело, как и всякая система, будет отчаянно защищать свои установившиеся границы, пусть даже во вред собственной душе.

И она решилась…