Ноты вместо жизни

Глава 30. Предназначение не изменить

Ярис с большим нежеланием открыл глаза, и замыленный взгляд уперся в светлый потолок. На нем раскинулась лепнина в виде стилизованных микросхем, переплетающихся с волнами. Мышцы болели настолько невыносимо, будто он не людей спасал, а целый мост в одиночку передвинуть пытался. Сознание прояснялось медленно, а с ним возвращалось и осознание произошедшего. Вернее, те самые воспоминания о весе камней в руках, о хриплом дыхании под завалами… И о слабом, испуганном сердцебиении, отпечатавшемся на ладонях.

Он судорожно выдохнул, с трудом заставляя себя дышать ровно, и не поддаваться накатившей волне тихого ужаса. Год назад он бы сбежал. Сбежал бы так быстро, как мог. Спрятался бы в своем кабинете от груза ответственности, прикрывшись саркастичной шуткой… И эти изменения вызывали дрожь во всем теле.

Ярис медленно опустил веки. Конечно же, он знал ответ на вопрос о собственных изменениях. И ответом этим был человек, сидящий в углу, в глубоком кресле у окна, залитый безликим дневным светом. Тот, кто вызывал вопросы одним своим существованием, и чем больше информации о нем удалось найти, тем сильнее терялась нить происходящего.

Пальцы Елисея скользили по страницам книги, ощупывая каждую букву, продавленную тонкой иглой. Он и бровью не повел, но Ярис знал точно: тот, кто способен услышать траекторию пули, давно в курсе насчет пробуждения другого человека.

Вельямиров откинул край одеяло в сторону, взглянул на свои ноги в обескураживающем недоумении и закутался обратно.

– Маэстро, у меня всего три вопроса… Кх, – Ярис, услышав свой осипший голос, кашлянул, стараясь вернуть ему привычные бархатистые нотки. – Первый: где я? Второй: где мои брюки? Третий: почему мы с ними находимся отдельно друг от друга?

– У меня дома. Пыль и сажа изменили твою одежду до цвета паука, замышляющего преступление, – Елисей не повернул головы в его сторону, оставаясь сосредоточенным на тексте. – Мы соорудили носилки из сломанной лавки, и Капоня отвезла тебя сюда. Ты собрал собой всю дорожную пыль. Забава выбила из вещей все, что могла, и вывесила на балкон. Потом я отправил ее опрашивать соседей Владислава, а Цветана и Кира ушли в архив. Погибший сыщик, судя по всему, был близким другом нашего антиквара. Они ищут его личное дело.

– Замечательно, – Ярис закатил глаза. – Оставить графа без сознания, а потом – без одежды, в апартаментах слепого музыканта, достойных рекламы депрессивных отпусков. Осталось только пригласить на площадь всех моих университетских знакомых с биноклями. Окна-то выходят на самую оживленную часть, да? Слишком уж шумно там. И ты, конечно, не соизволишь принести мне одежду? – увидев, как Елисей медленно обернулся к нему, он продолжил со вздохом: – Превосходно. Приму воздушные ванны. Мой костюм, судя по всему, полностью поддерживает это мое вынужденное стремление к простоте. Смотри, как он медитирует на балконе!

– Тебе бы не помешало написать сборник саркастичных фраз на все случаи жизни. Уверен, в карьере писателя ты бы преуспел.

– Вот уж спасибо за карьерный совет, Маэстро, – Ярис свесил ноги с кровати, и демонстративно отряхнул жабо своей рубашки. Хоть ее не стащили, и то хорошо. – Что ж. Раз уж мне уготована роль живого памятника человеческой глупости, сыграю ее с достоинством. Надеюсь, на площади оценят тонкую иронию моего положения и качество белья. Оно, к слову, с фамильным гербом.

Вельямиров взял парчовое покрывало, обернул его вокруг талии и закинул край на плечо. Получилось некое подобие тоги. Елисей скривил губы в сдержанной улыбке.

– Такого унижения двухсотлетнее покрывало еще не испытывало, – Светочаров повернул голову вслед за удаляющимися шуршаниями – Ярис вышел на балкон. Одной рукой он пытался снять с натянутой бельевой веревки одежду, а второй держал расшитую золотыми нитями ткань, дабы не опозориться до конца своих дней.

– Я тоже давно так не стыдился собственного положения, – сквозь зубы процедил Ярис, швыряя костюм на кровать. Пусть тот был хорошо выбит, определенно искренней ненавистью Забавы, чистым его все равно не назвать. – Так, говоришь, Дымов дружил с Агафоном? Владиславом, вернее.