Новая жизнь миссис Уэллс

Глава 1

Знакомтесь с нашими новыми героями ❤️

Комната была залита холодным, рассеянным светом сентябрьского утра. Тонкий пар поднимался от чашки чая с бергамотом, единственного утешения в её утреннем ритуале. Часы в углу тикали с упрямой настойчивостью, отмеряя минуты её терпения и надежды. За высоким окном, за стеклом с лёгкой пеленой запотевшего рисунка, виднелся сад — тщательно ухоженный, но будто оставленный на попечение самого времени: мхи на скамьях, отцветшие розы, медленно желтеющий плющ.

Кэтрин сидела у круглого стола, покрытого вышитой салфеткой, без книги, без рукоделия, без сладкого к чаю — лишь с терпеливым ожиданием и внутренним беспокойством. Её худощавая фигура, сдержанная поза, прямая спина и почти неподвижные руки говорили не столько о воспитании, сколько о годах дисциплины, усвоенной болью. На ней было простое утреннее платье из тёмно-синего шерстяного сукна, строгое, под горло, с застёгнутыми до самой шеи пуговицами. Оно подчёркивало её худобу и белизну кожи — кожу фарфоровую, почти прозрачную, как у статуэтки на каминной полке.

Рыжие волосы, некогда вызывающе яркие, теперь были заплетены в две тяжёлые косы, обёрнутые вокруг головы, словно венец. Лицо, с правильными скулами, заострившееся с годами, хранило след былой красоты — не броской, но благородной. Глаза — ярко-голубые, как весеннее небо над Темзой, — стали потускневшими, будто уставшими видеть слишком многое. В их глубине обитала постоянная, тихая боль, сдерживаемая английской выдержкой.

Сегодня был тот самый день — день письма. Единственный день в месяце, когда мир напоминал ей о любви, а не об утрате. Письма от Генриетты приходили исправно — всегда аккуратно сложенные, пахнущие лавандой и чернилами, с ровным почерком и бесконечно далёким, но живым голосом её дочери. В остальное время — тишина. Холодная, звенящая тишина этого дома, этой деревни, этой жизни, оставшейся после развода, как раковина без жемчужины.

Семь лет назад она покинула Лондон с разбитым сердцем и одной лишь целью — не мешать. Не быть обузой. Ей предложили дом в деревне, вдали от сплетен, балов, взглядов и жалости. И она согласилась. Вначале она пыталась ухаживать за садом, потом стала рисовать — углём, акварелью, карандашами, — но всё сводилось к одному и тому же образу: девочка с каштановыми кудрями, в белом платье с голубыми лентами. Генриетта.

Теперь Кэтрин редко выходила дальше калитки. Её шаги были неуверенными, почти забывшими городскую походку. Единственные живые звуки в доме — это шелест страниц, щёлк замка в двери по утрам и воркование голубей за окном.

Она часто вспоминала, как когда-то была Миледи Кэтрин Уэллс. Как смеялась со своими сёстрами в саду родительского поместья. Как писала стихи в тетрадке с засушенными цветами. Как верила, что любовь — это обещание, которое обязательно исполнят. Но потом была свадьба. Потом годы, наполненные тишиной и напряжением. Потом рождение Генриетты — её света, её радости, её надежды. И затем — молчаливое разочарование мужа, холод свекрови, бесплодные молитвы о сыне… и наконец — развод и одиночество, которое стало привычкой.

Кэтрин вздрогнула от звука колокольчика — посыльный. Сердце дрогнуло, пальцы невольно сжались на фарфоровой ручке чашки. И в этот момент, среди безмолвия и боли, на её лице впервые за утро появилась жизнь. Потому что письмо от Генриетты — это было не просто письмо. Это было напоминание о том, что она всё ещё мать. Что всё ещё любима. Что всё ещё жива.

У калитки стоял мальчишка лет четырнадцати, в сером сюртучке, с курносым лицом и порозовевшими от утреннего ветра щёками. В руках он держал конверт, завёрнутый в бечёвку — письмо, которое Кэтрин ждала все последние тридцать дней.

— Миссис Уэллс я снова пришёл с письмом — сказал он, вежливо приподняв кепку.

— Да, я вижу Томми, — ответила она сдержанно, но мягко.

— Письмо от мисс Генриетты. Из Лондона.

Кэтрин слабо улыбнулась. Та, редкая улыбка, что оставалась на её лице на несколько секунд, как луч солнца сквозь тучи. Она взяла конверт аккуратно, будто боялась его повредить, и чуть склонила голову в благодарности.

— Спасибо, Томми. Передай маме, что её яблочный пирог был чудесен.

— Да, мэм, — засиял мальчик и побежал прочь по дорожке, петляющей между гортензиями и начинающими осыпаться кленами.

Кэтрин задержала взгляд на закрытой калитке, затем медленно вернулась в дом. Внутри было тепло и тихо. Она снова устроилась у окна, как и прежде, с чашкой уже остывшего чая, и с замиранием сердца развязала бечёвку.

Письмо пахло лавандой.

"Дорогая мама..."

Почерк был аккуратный, словно выведенный по линейке. Генриетта всегда писала красиво, старалась радовать мать даже этим.

"...У меня всё хорошо. Учителя теперь у меня новые, особенно интересен маэстро Флоран — он учит меня игре на фортепиано. Он немного странный, но очень талантливый, говорит, что у меня лёгкие пальцы и я чувствую музыку. Бабушка, как всегда, строгая — каждый день мы занимаемся этикетом. Она говорит, что я должна быть совершенством, ведь я Уэллс, и мне нельзя опозорить имя семьи. Я стараюсь, правда. Даже если иногда устаю до слёз."

Кэтрин улыбнулась кротко, сквозь щемящее тепло в груди. Её девочка старается. Её Генриетта — добрая, умная, гордая. Но в следующей строке почерк стал будто напряжённее, чуть менее ровным.

"Папа сказал, что в этом сезоне выведет меня в свет. Раньше срока. Я должна представить себя обществу уже весной, хотя мне будет только восемнадцать в следующем месяце. Он говорит, что этот сезон особенный, потому что младший принц ищет невесту."