Новая жизнь миссис Уэллс

Глава 3

Миссис Уэллс открыла перед доктором Харрисом дверь, жестом пригласив его в дом, и он, с лёгким кивком, переступил порог. Внутри всё было скромно, но с тем вкусом, который редко можно купить за деньги. В каждом предмете ощущалась рука женщины, привыкшей жить не для показной роскоши, но для внутреннего порядка и покоя. Всё дышало тишиной и временем — полки с книгами, вышитые салфетки, на стене — старый акварельный пейзаж в потемневшей раме, лампа с абажуром, отбрасывающим мягкий янтарный свет на полированную поверхность буфета.

— Присаживайтесь, доктор, — мягко произнесла Кэтрин, указывая на стол, застланный тонкой, чуть потёртой скатертью с ручной вышивкой. — Я сейчас.

Она развернулась к буфету с той неспешной грацией, что напоминает сценическое движение балерины с выражением внутреннего достоинства. За последние семь лет она научилась накрывать на стол не хуже, чем танцевать. Ни в одном из учебных заведений, где её когда-то готовили стать достойной супругой дипломата, её не учили расставлять фарфоровые чашки, подбирать салфетки, отвешивать нужное количество варенья в керамическую розетку. Всё это пришло позже — в тишине собственного дома, в одиночестве, где её вечным спутником было молчание.

Она накрывала на стол уверенно, спокойно, без суеты, будто бы не ощущала на себе взгляда. Но доктор Харрис действительно смотрел. И с каждым её движением убеждался в том, что перед ним — женщина не из его повседневной реальности.

Она — не жена фермера, не вдова викария, не старая дева, отягощённая недовольством. В её жестах не было суеты, в её лице — ни следа горечи, хотя жизнь, как он чувствовал, пощадила её не больше других. Напротив — в её молчании была мягкость, а в каждом движении — сила, та самая, которую рождает не щедрость судьбы, а умение пережить.

На столе, один за другим, появлялись аккуратно нарезанные ломтики поджаренного хлеба, вазочка с медом, фарфоровая чашка с сахаром и щипчики, варенье — в тонком, почти прозрачном стекле, как маленькое красное солнце, застывшее в сиропе. К ним присоединились две глубокие чашки и чайник, из которого уже поднимался пряный пар, будто предвещая уютную беседу.

— Прошу, — сказала она, ставя перед ним чашку.

И в тот самый момент, когда её пальцы на миг коснулись его, укладывая фарфор на столешницу, доктор Харрис почувствовал, как сердце его, ранее ровное, словно споткнулось и пустилось вскачь. Прикосновение было легчайшим, случайным — но тем более трогательным. Он поднял глаза, готовый встретиться с её взглядом — но она, казалось, и не заметила ничего. Всё её внимание было обращено к чайнику, к блюдцу, к точности сервировки.

И всё же — он заметил. Заметил, как внезапно стало теплее, как дрогнули у него пальцы, как что-то в его собственном нутре возмутилось, ведь это чувство былр неуместно…

«Ты приехал сюда ненадолго», — напомнил он себе, крепко, почти с упрёком. «Ты не ищешь ни жены, ни утешения. А если и ищешь чего-то телесного — в этой деревне, вне сомнения, найдутся те, кто не станет смотреть на тебя с таким светом в глазах».

А она села напротив.

Улыбнулась — скромно, неиграючи, чуть склонив голову, как если бы эта улыбка была жестом доверия, а не кокетства. Глаза её встретились с его — и в них не было ни намёка на недоверие, ни страха, ни желания произвести впечатление. Только тёплая человеческая открытость. И вдруг — ни с того, ни с сего — он почувствовал, как собственные уши предательски нагреваются, а кровь приливает к щекам.

Кэтрин заметила, как Джон вдруг опустил взгляд, будто бы в поисках ложки или сахара. Он взял чашку, отпил — чай был ароматным, необычным, с тонким, почти ускользающим послевкусием, похожим на запах летнего леса и ягодной поляны одновременно.

— Простите, — он взглянул на неё вновь, — этот чай… я не могу припомнить, когда последний раз что-то столь простое оставляло столь приятное послевкусие. Не подскажете… что это?

Кэтрин, склонив голову набок, как будто на миг удивилась его внимательности, ответила мягко:

— Земляника. Мы с Томми и другими ребятами из деревни собирали её в июне. Я сушу её специально для чая. Вода у нас тут мягкая, и вкус раскрывается особенно хорошо.

Джон слегка кивнул, будто благодаря саму природу за то, что подарила ей этот дар — создавать уют и варить чай так, что у взрослого мужчины замирает сердце.

— Земляника… — повторил он, задумчиво. — Знаете, миссис Уэллс… это напоминает мне о моём детстве. Моя бабушка в Сомерсете держала сад, и летом мы собирали ягоды, а потом пили чай на веранде. Я почти забыл этот вкус...

Кэтрин чуть улыбнулась, не спеша поднося чашку к губам.

— Вкусы и запахи… — сказала она тихо, — они хранят в себе больше воспоминаний, чем слова. Иногда мне кажется, что одна только ложка варенья может вернуть человека туда, где ему когда-то было тепло и хорошо.

Джон не ответил сразу. Он смотрел на неё — уже не глазами врача, не глазами приезжего, но человеком, которого что-то потянуло внутрь дома не только из вежливости. И в этой женщине — разведённой, опальной, тихой, но непреклонной — было то, что не отпускало.

Она же, не подозревая, какое впечатление производит, налила ещё чаю — себе и ему.

Разговор начался легко, как будто продолжая ту самую чашку чая, чей аромат всё ещё витал в воздухе. За окнами начинало смеркаться, и мягкий, пепельно-золотой свет проникал в дом, ложась на плечи сидящих за столом, как полупрозрачный плед тишины и покоя.

— Простите моё любопытство, доктор Харрис… — Кэтрин говорила негромко, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, — но позвольте узнать, надолго ли Вы поселились в нашем скромном краю?

Доктор отвёл взгляд к окну, будто и сам пытался припомнить точный ответ, а потом, обратившись к ней, мягко произнёс:

— На три месяца, миссис Уэллс. По крайней мере, таков был первоначальный замысел.