Новая жизнь миссис Уэллс

Глава 4

Двери особняка лорда Риддела скрипнули с лёгким благородным звучанием — не от старости, но от качества старого дерева и ковки. Полы были выстланы коврами ручной работы, по стенам тянулись пейзажи и портреты предков, а от камина тянуло уютным запахом тлеющего дуба. Осеннее солнце, пробиваясь сквозь витражные стекла на лестничной площадке, бросало на мрамор узоры алого, янтарного и сапфирового оттенков, будто приглашая того, кто вошёл, к покою и тишине.

На пороге Джона уже ожидали.

Пять человек выстроились в подобающем полукруге — трое мужчин и две женщины, все в безупречных чёрно-белых униформах с отглаженными воротниками и наглаженными жилетами. Их лица были непроницаемы, но по лёгкой дрожи рук и напряжённым плечам было видно — встречают они не простого человека.

Во главе группы стояла миссис Модлен Фэйрбрук — экономка, женщина пятидесяти с небольшим лет, с высокой прической, сколотой серебряной шпилькой, и строгим выражением лица, смягчённым лишь глубокой складкой меж бровей. Её голос был низким, ровным, как у тех, кто провёл жизнь в домах благородных фамилий.

Она чуть склонилась вперёд, сделав реверанс.

— Добро пожаловать, Ваша Светлость… Герцог Элдхейм, — произнесла она уважительно и с оттенком беспокойства.

Джон, облачённый в длинное дорожное пальто цвета тёмного мха, с перчатками в руках и пыльным шарфом, устало кивнул, на миг встретившись взглядом с каждым из присутствующих.

— Благодарю, миссис Фэйрбрук, — произнёс он сухо. — Но попрошу всех запомнить что отныне и до моего отъезда я не герцог Элдхейм. Я доктор Джон Харрис, приехавший отдохнуть от городской суеты. Моё пребывание здесь — личное дело. И я настаиваю, чтобы в деревне никто не знал моего истинного положения.

Он выдержал паузу, ожидая реакции.

Слуги чуть сильнее склонили головы. Модлен Фэйрбрук кивнула, прижав ладони друг к другу, словно в благоговейной клятве.

— Как прикажите, доктор Харрис. За пределы этих стен ни слово не уйдёт. Лорд Риддел оставил подробные указания, и весь персонал был заранее предупреждён. Вы в надёжных руках.

Джон слегка расслабился.

— Благодарю. Тогда позвольте мне уединиться. Я желаю принять ванну и поужинать в своей комнате. Усталость от дороги берёт верх.

— Конечно. Грейсон, Эдит — ванную. Лорна — на кухню, проследите, чтобы всё было приготовлено по спискам которые я передала утром. — Миссис Фэйрбрук не повысила голос, но каждый слуга метнулся выполнять указания, как по команде военного капитана.

Она жестом пригласила Джона следовать за ней.

— Пожалуйста, доктор. Ваши покои на втором этаже, южное крыло. Та же комната, в которой вы останавливались восемь лет назад.

Они поднимались по дубовой лестнице, перила которой были отполированы до зеркального блеска. Стены второго этажа украшали акварели южных побережий и старинные гравюры с охотничьими сценами. В воздухе витал слабый аромат розового масла, и где-то вдали было слышно пение птиц.

Комната, куда вошёл Джон, была просторной, но не вычурной. Вдоль одной стены тянулось большое окно с видом на сад, за которым расстилались просторы сельской Англии. У камина — кресло с подушкой, столик для книг, и массивная ванна из белого фарфора, уже наполняемая горячей водой с запахом лаванды и сосновых капель.

Джон снял пальто, повесил его на деревянную вешалку и потёр шею. Ему действительно нужно было это место. Тишина. Природа. Забвение.

Три месяца.

Три месяца, чтобы быть никем. Без имени. Без титула. Без вечного шепота за спиной.

Когда ванна была готова и еда расставлена, миссис Фэйрбрук лично вышла из комнаты, закрыв за собой дверь с почтительным кивком.

Джон сбросил оставшуюся одежду, опустился в горячую воду и закрыл глаза. Мышцы одна за другой расслаблялись, но разум его всё ещё работал.

Отец был прав.

Прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как погибла его жена… и их нерождённый ребёнок. Джон никогда не забывал. И вряд ли забудет. Но он знал — имя, титул, род… всё это требует продолжения. И он — единственный, кто может обеспечить будущее семье.

Но не сейчас.

Сейчас — он хотел покоя.

Он прислушался.

В комнате разносился аромат свежеиспечённого хлеба, густого мясного рагу с пряностями, горячего чая с бергамотом. За окном пели птицы, ветер шевелил занавески, а где-то вдали глухо били колокола на приходской церкви.

И всё бы было правильно.

Спокойно.

Но что-то не давало телу до конца утонуть в этой тишине. Что-то жило в груди — мягкое, светлое, неожиданное.

Глаза.

Ясные, голубые.

Тот случайный взгляд.

Та неуловимая нежность в жестах, в улыбке, в движениях.

Кэтрин Уэллс.

Джон открыл глаза, и взгляд его задержался на золотистой кайме занавесок, где дрожала пыль в луче солнца. Он провёл рукой по лицу и усмехнулся одними губами.

— Слишком рано, мисс Уэллс… слишком рано, — прошептал он, прежде чем вновь закрыть глаза и позволить себе раствориться в тепле воды и в звуке её имени, звучащем в его мыслях как утренняя молитва.

В это же время, в скромном доме на окраине деревни, в той самой гостиной, где ещё днём звучал мужской голос, а чай остывал в фарфоровых чашках с золотым кантом, Кэтрин вновь сидела за столом. Свет от масляной лампы мягко колебался на подвеске, отбрасывая дрожащие тени по углам комнаты. За окнами сгущались сумерки, и едва различимый силуэт деревьев вдалеке стал походить на огромный шпалер.

Перед ней стояла чашка чёрного чая, уже успевшего потерять свой жар, но не аромат. Её руки, сложенные на коленях, были неподвижны, а взгляд оставался прикованным к поверхности напитка, будто бы где-то в этой тёмной глубине мог крыться ответ на вопрос, терзающий её.