Новая жизнь миссис Уэллс

Глава 7

Кэтрин проснулась далеко за полдень — солнечный свет уже мягко скользил по шторам, окрашивая комнату в тёплый золотистый тон. Голова чуть гудела от вина, выпитого накануне, тело отзывалось на каждое движение тупой болью в мышцах — следствие долгих танцев. И всё же в этом утреннем, точнее, дневном пробуждении было что-то совершенно иное, чем в бесконечной череде её прежних дней. Она чувствовала себя… живой. Настоящей.

Лёжа на спине, она смотрела в высокий потолок своей спальни, выложенный старинными деревянными балками, и невольно улыбалась. Внутри неё зрела тихая, но прочная уверенность что она может всё. Не просто пережить очередной день — а изменить его. Сделать шаг, пусть и маленький, но важный.

Она не знала, что именно стало толчком для этой внезапной перемены. Может, письмо Генриетты, где строки были пропитаны тревогой и отчаянием, и которое показало что дочь нуждается в ней. Может, страх — тот, что внезапно кольнул в сердце, когда она представила, что Генриетта может оказаться в таком же положении, в каком когда-то оказалась сама: разведённая, изгнанная, одинокая, без ребёнка рядом. Может, дело в Джоне, с его простым, но искренним вниманием — ведь даже невинный поцелуй её руки стал напоминанием о том, что она всё ещё женщина. Женщина, имеющая право на счастье, любовь, выбор, будущее.

Никто в этой деревне, за все эти годы, не позволял себе подобного жеста. Здесь она была не более чем хозяйкой тихого дома на окраине, почти незаметным звеном в цепи привычек деревенской жизни. Может, в её нынешнем настроении виновата усталость — усталость от роли наблюдателя, от существования, похожего на участь дикого бурьяна, растущего там, куда его занесёт ветер.

Но, оттолкнув все эти мысли, Кэтрин лишь глубже улыбнулась и медленно поднялась с постели. Потянулась, чувствуя, как тянутся и протестуют уставшие мышцы.

Она направилась в ванную, но едва сделала несколько шагов, поняла — музыка ещё не отпустила её. Руки словно жили собственной жизнью, повторяя плавные движения вальса, а ноги, несмотря на усталость, продолжали подрагивать в такт воображаемому ритму. Остановившись у граммофона, она с улыбкой склонилась над небольшой стопкой пластинок — их было всего пять, каждая знакома до мелочей. Выбрав одну, слегка потрескавшуюся от времени, она завела механизм.

Мелодия, мягкая и чуть печальная, наполнила комнату, отразилась в деревянных панелях стен и потекла по дому. И Кэтрин, позволив телу поддаться музыке, лёгкими полуповоротами и скользящими шагами «проплыла» в сторону ванной. Она смеялась про себя, вспоминая вчерашний вечер, и всё ещё думала о Джоне — и о завтрашней прогулке, которая теперь казалась ей маленьким праздником.

После лёгкой, но освежающей ванны она переоделась в простое, но изящное домашнее платье нежно-сиреневого цвета. Завтрак — или скорее обед — состоял из свежего хлеба, ломтика сыра и чашки чёрного чая, который она дополняла щепоткой сухой лаванды — старой привычкой ещё со времён Лондона.

Насытившись, Кэтрин уселась за письменный стол у окна, из которого открывался вид на сад, и взяла в руки стопку плотной бумаги с водяными знаками. Чернильница была полна, перо — острое. Она выровняла страницы и принялась писать.

Первым было письмо леди Амелии Роус — старой подруге, с которой они когда-то делили ложу в театре, и делились мыслями о каждом спектакле с пылом юных девушек, ещё не знавших горького вкуса разочарования.

Затем — госпоже Селии Мортон, баронессе и соседке по отцовскому поместью. Женщина с острым умом и длинным языком, чей слух ценили в Лондоне, могла оказаться ценным источником новостей.

Следом — виконтессе Шарлотте Грей, знакомой по благотворительным вечерам. Та всегда собирала чужие тайны с ловкостью коллекционера, и Кэтрин знала что даже самое невинное письмо способно зажечь в Шарлотте любопытство.

После этого перо заскользило по страницам, выводя ещё несколько имён из дальнего круга — дам, чьи мужья имели доступ к приёмам при дворе, и даже парочку холостых господ. Кэтрин не раскрывала подробностей своей нынешней жизни, оставляя её за занавесом лёгких намёков. Но между строк письма струилось приглашение — как минимум, к продолжению переписки.

Время за этим занятием текло незаметно. Когда же последние листы были сложены, а конверты аккуратно запечатаны сургучом, вечер уже подкрался, окрасив сад в багряно-золотые тона.

Кэтрин вышла на крыльцо, а затем неспешно спустилась в сад. Воздух был наполнен тонким ароматом прелой листвы и ещё тёплой земли. Последние лучи солнца скользили по верхушкам деревьев, и в глубине неба уже загорались первые звёзды. Где-то в траве тихо стрекотали сверчки.

Она стояла, вдыхая этот вечер, и думала о том, что завтра уже близко. Мысль о предстоящей прогулке вызывала в ней лёгкий трепет, почти щемящую дрожь, словно в груди поселилась птица, готовая сорваться в полёт.

Джон сидел в широком плетёном кресле с высокой спинкой, положив ногу на ногу, и держал в руке тяжёлый бокал янтарного виски. Алкоголь мягко согревал изнутри, обостряя чувства, но не притупляя мысли.

Терраса поместья тонула в мягком, серебристом свете луны. Лёгкий ветерок едва колыхал занавески, распахнутые в дверях гостиной, принося с собой запах влажной травы и цветов, что всё ещё цвели в дальнем углу сада. По краям террасы тихо горели маленькие фонарики, их огни, как россыпь янтарных бусин, мерцали в темноте.

На маленьком столике рядом с ним лежала стопка писем — то, что он ещё не успел разобрать за последние два дня. Бумага шуршала сухо и уверенно, словно каждая из этих страниц несла вес обстоятельств и обязанностей.

Первым он развернул письмо из поместья — отчёт управляющего. Чёткий, аккуратный почерк, без излишних реверансов. В письме значилось о положении дел на землях герцогства: о завершённых работах по ремонту мельницы, о планах укрепить дамбу до наступления зимних дождей, об утеплении жилищ для нескольких особенно нуждающихся семей. Управляющий также сообщал о планируемой пристройке к деревенской школе: одно крыло собирались превратить в запасное помещение, где, в случае сильных снегопадов, можно будет разместить детей, а также хранить провиант и дрова.