Новая жизнь на конце поводка

Новая жизнь на конце поводка

Это была катастрофа.

Если раньше кроссовки ещё хоть как-то прилично выглядели, и рваные прорехи внутренней обшивки видно не было, когда она вставляла ногу, то теперь лопнула подошва, да как-то нелепо, сбоку, вывалив с мясом истрёпанные потроха.

Гадство!..

Злые слёзы уже просились брызнуть, жестоко поддавливаемые изнутри бессильным гневом, но Дашка выпустила воздух сквозь сжатые зубы и этим ограничилась. Физ-ра вот-вот начнётся, и что-то пытаться сделать уже поздно. Да и что тут сделаешь - обувка испустила последний вздох. А это значит...

Это значит, что она сейчас огребёт. И не только от одноклассников.

И хотя она отнюдь не была ясновидящей, всё именно так и случилось.

- Ой, ой, не могу!.. - хватался за живот Вовка-Бобёр, которого она ненавидела особенно люто. - Ой, гляньте, наша бомжиха обновку на помойке отхватила!.. Да какую!

Стайка дебилов мужского пола, которыми, за редким исключением, являлись её одноклассники, принялась радостно ржать и тыкать в неё пальцами, пока грозный рявк физручки Елены Анатольевны не пресёк безобразие на корню. А девчонки, особенно красотка Поля с длинным золотым хвостом роскошных волос, которым Дашка исподтишка завидовала, сморщила хорошенький носик и отвернулась, и её примеру немедленно последовали красотки рангом пониже из Полькиной свиты.

- В самом деле, Грибова, - недовольно сказала Елена Анатольевна. - Ну уж на кроссовки-то нормальные можно у родителей денег попросить? Как ты в них бегать собираешься?

- Зато в них можно рыбу ловить, как сачком, - лениво процедила записная острячка Ленка Суворова. Тоже из Полькиной свиты, конечно.

Класс грохнул со смеху, и даже грозная училка, прежде чем рыкнуть, не сумела удержать уголок рта, поехавший вверх.

Только Семён Гавриленко и Ольга Барсукова не улыбались и смотрели тупо в пол, кажется, у Семёна даже розовели оттопыренные уши.

После школы - только к последнему уроку дебилы устали обсасывать её несчастные кроссовки, Даша брела домой через парк, усыпанный разноцветной листвой, и глухая боль в груди всё разрасталась. Ей не хотелось домой, к опостылевшим макаронам и соевым сосискам, в пустую захламлённую квартиру, наводить порядок в которой не хотелось ни ей, ни матери, приходившей с работы в вечной депрессии.

Им вечно не хватало ни на что.

Хотя, справедливости ради, матери всегда хватало на полторашку креплёного пива по выходным, а то и в иные будни. А после пива мать развозило как медузу на солнышке - она, не останавливаясь, бормотала проклятия в адрес непутёвого Дашкиного папаши, давно свалившего в закат, но Даше почему-то каждый раз всё равно было больно. Отца она помнила смутно, но то, что помнилось, было хорошим - зоопарк, добрые книжки, иногда перепадали вкусняшки... Но хватило его всё равно не очень надолго. Не шибко, видно, хорошая из неё дочка получилась, раз не захотел он с ней остаться и даже не навещал. Уехал куда-то далеко...

Она уже давно разучилась по-настоящему плакать. Только всё время злилась, злилась, и эта злость, сухая и клейкая, как старый лизун, наглухо залепляла её изнутри, отчего Дашка была похожа на вечно насупленного, взъерошенного волчонка, готового тяпнуть кого угодно в любой момент.

Даже учителя предпочитали не связываться, лепя в журнал очередную тройку за невыученный урок.

Дашке было всё равно. В школе она отбывала срок - а что будет дальше...

А что у неё может быть, кроме самой простой чёрной работы да полторашки горького пойла у телевизора или старого телефона, как-то неловко всученного ей всё тем же Семёном?..

Вот то-то и оно, что ничего.

Дашка села на скамейку в парке и задрала голову в небо, чтобы снова не дать слезам прорваться. Вот уж чего-чего, а хлюпать соплями она не станет. «Не дождёшься», свирепо прошипела она мысленно куда-то в яркую осеннюю синь. «Не дождёш-ш-шься»...

- Девочка, - вдруг послышалось рядом, и она резко опустила голову. - Девоч..ка...

Пожилой мужчина с собачкой на поводке стоял рядом с Дашкой, держась за грудь, и по лицу его разливалась синюшная бледность. Медленно, покачиваясь, он стал садиться на скамейку, но упал бы, если бы Дашка, словно подкинутая невидимой пружиной, не подхватила тяжёлое тело и, напрягая невеликие силёнки, кое-как не сгрузила мужчину на сиденье.

- Плохо мне, девочка... Приступ сердечный... Телефон... в кармане... «Скорую вызови» ...

- Сейчас, дяденька, - Дашка неумело тыкала в чужой телефон, отчаянно рыская глазами вокруг в поисках взрослых, но как назло, аллея была пустынной, рабочий день в самом разгаре... - Вы только не... - и она всхлипнула, теперь уже не сдерживая слёз. - Алё, алё «Скорая»?! Тут дяденьке плохо, сердечный приступ!.. парк Победы, там, за памятником... пожалуйста, скорее!..

Мужчина уже совсем лежал на скамейке, но губы ещё силились вытолкнуть слова, и Дашка наклонилась к его губам, коченея от страха.

- Боньку... Боньку отведи... Там жена моя... скажи ей... Карла Маркса, восемнадцать, квартира пять... слышишь?..

- Да! Да, отведу!.. Знаю эту улицу! Вы только не умирайте, дяденька, пожалуйста!..

Дашка перехватила поводок из чуть тёплой морщинистой руки, и перепуганный Бонька, чёрно-белая лохматая дворняга, забился под лавку и тоненько, неуверенно заскулил. Дашка же рыдала в голос и неловко гладила мужчину по рукаву ветровки все безумно долгие минуты, пока не увидела бегущих по аллее людей в синей униформе с красными крестами и носилками.

Её оттеснили от лавки вместе со скулящим Бонькой, и она в немом ужасе словно в замедленной съёмке смотрела, как незнакомца кладут на носилки, как безвольно свесившись, качается его морщинистая рука, и слёзы всё текли и текли безудержно, пока кто-то не тряхнул её за плечо.

Кое-как сфокусировав взгляд, она увидела перед собой мужчину в медицинской маске, внимательно смотрящего ей в глаза.

- Это дедушка твой?

- Нет, - пробормотала она сквозь всхлипы. - Я просто на лавочке сидела, а он мимо шёл, падать начал, попросил «Скорую» вызвать...