Новенькая для Трех Деканов

Глава 1

Марина

Гранитные ступени под моими новыми, чуть жестковатыми лодочками казались холодными даже сквозь тонкую подошву.

Я замерла перед главным зданием Университета N, запрокинув голову. Монументальный, подавляющий своей тяжеловесной красотой сталинский ампир – колонны, взмывающие к хмурому утреннему небу, огромные, слепые окна, герб с лавровыми венками над массивным входом.

Храм Науки. Или лабиринт, в котором так легко потеряться?

Глубокий вдох наполнил легкие прохладным сентябрьским воздухом, но не смог унять трепет, который поселился где-то под ложечкой и отдавался частым стуком сердца в ушах.

Я здесь. Марина Ростова, двадцатипятилетняя вчерашняя аспирантка, теперь – преподавательница литературы в одном из лучших университетов страны. Головокружительный шанс. И пугающая ответственность.

Я нервно поправила строгий, но идеально сидящий брючный костюм цвета мокрого асфальта. Ткань приятно холодила кожу, но под ней я ощущала собственное тело – напряженное, как натянутая струна.

Грудь под шелковой блузкой вздымалась чуть чаще обычного, кончики пальцев, сжимавших папку с документами, были влажными. Нужно быть собранной, профессиональной, безупречной. Но предательское волнение разливалось теплом по венам, заставляя щеки слегка гореть.

Внутри университет встретил меня гулкими коридорами, высокими сводами и запахом вечности – смесью пыльных книг, воска для паркета и чего-то еще, неуловимого, пронзительно-интеллектуального.

Мраморные плиты пола отражали скудный утренний свет, портреты суровых академиков в тяжелых рамах взирали со стен с немым укором или снисходительным любопытством. Студенты – шумные, беззаботные – проносились мимо, не замечая меня, затерянную в этом гулком лабиринте.

Кабинет проректора оказался оплотом тишины и порядка. Тяжелый дубовый стол, кожаные кресла, тиканье старинных часов на стене. Я сидела на краешке стула, стараясь дышать ровно, когда дверь открылась, и в кабинет вошли они. Три декана. Три столпа этого храма. Три Олимпа, с которых мне предстояло получить благословение… или низвержение.

Первым подошел Михаил Сергеевич Воронцов, декан филологического. Высокий, подтянутый для своих пятидесяти с лишним лет, с гривой густых темных волос, тронутых благородной сединой у висков. Его строгий серый костюм сидел безупречно, подчеркивая широкие плечи и аристократическую осанку.

Но главное – глаза. Умные, чуть усталые, глубоко посаженные, они смотрели сквозь стекла очков в тонкой оправе так проницательно, что мне показалось, он видит не только строчки моего резюме, но и все мои тайные страхи и надежды.

Рукопожатие было крепким, ладонь – сухой и неожиданно теплой. От этого прикосновения по моей руке пробежал легкий электрический разряд.

Его голос – глубокий, бархатный, с едва заметной хрипотцой – задавал четкие вопросы по диссертации, но взгляд задержался на моих губах на долю секунды дольше, чем требовала вежливость. Я почувствовала, как вспыхнули щеки, и поспешно отвела глаза.

В нем чувствовалась не только мощь интеллекта, но и какая-то скрытая, дремлющая страсть, надежно укрытая под броней академической сдержанности.

Следом, словно яркая комета, ворвался Роман Валерьевич Князев, декан международного факультета. Лет сорок, не больше. Лощеный, энергичный, с улыбкой, способной растопить ледники, и глазами цвета темного шоколада, в которых плясали озорные искорки. Дорогой костюм сидел на нем как влитой, тонкий аромат изысканного парфюма заполнил кабинет.

Он двигался с какой-то хищной, уверенной грацией. Его рукопожатие было легким, но цепким, он чуть склонил голову, заглядывая мне прямо в глаза, и задержал мою ладонь в своей.

«Марина Андреевна? Восхитительно! Вы словно луч солнца в нашем несколько заформализованном царстве», – его голос обволакивал, комплимент прозвучал так естественно, что я невольно улыбнулась, хотя и почувствовала укол тревоги. Его взгляд скользнул по моей фигуре – быстро, оценивающе, но без пошлости, скорее с восхищением знатока. – «Университет – место сложное. Если понадобится любая помощь, не стесняйтесь обращаться. Мои двери всегда открыты… особенно для таких очаровательных коллег».

Он подмигнул, и я снова покраснела, чувствуя себя школьницей под взглядом опытного соблазнителя. От него исходила волна такой самоуверенной, почти животной сексуальности, что воздух вокруг, казалось, заискрился.

И последним, словно нехотя оторвавшись от каких-то своих, неведомых мыслей, подошел Аркадий Львович Соколов, декан философского. Он был полной противоположностью Князеву. Чуть сутулый, с растрепанными каштановыми волосами, в простом темном свитере поверх рубашки.

Но его глаза… Пронзительные, светло-серые, они смотрели так пристально, так глубоко, словно пытались препарировать мою душу. От этого взгляда стало не по себе. Он проигнорировал мою протянутую руку и вместо приветствия резко спросил:

«Ростова… Читали последнюю работу Деррида о деконструкции власти в текстах постмодерна? И что вы думаете о его полемике с Фуко?»

Я растерялась от неожиданности, но быстро собралась и попыталась сформулировать ответ. Он слушал, чуть склонив голову, его взгляд не отрывался от моего лица. Потом он хмыкнул.

«Любопытно. Хотя и предсказуемо. Академическая среда убивает оригинальность мысли», – бросил он и отошел к окну, погрузившись в свои размышления.

Я осталась стоять, сбитая с толку. Этот человек пугал и интриговал одновременно. В его небрежности, в его резкости, в его отстраненности была какая-то особая, нервная, интеллектуальная привлекательность. Казалось, под этой оболочкой рассеянного гения скрывается вулкан.

Когда я наконец вышла из кабинета проректора, голова шла кругом. Три декана. Три мира. Три совершенно разных типа мужской харизмы, мужской силы.

Воронцов – скала, надежность, скрытый огонь под пеплом лет. Князев – фейерверк, соблазн, опасная игра. Соколов – бездна, вызов, интеллектуальный дурман.