Новенькая в его школе

Глава 16. Новая звезда «Альмы»

Саша

Коридоры гимназии стали камерой пыток: слишком яркие лампы, слишком громкие голоса. Бесконечные лестницы.

Директриса, к счастью, не отчитывала за то, что Яр едва не на руках донес меня до входа. Наоборот, отправила к школьному врачу. Мне еще раз диагностировали сильный ушиб, выдали какой-то гель, который я просто кинула в рюкзак и пошла на математику.

На геометрии преподаватель что-то объясняла, а в мой мозг вонзались осколки вчерашней ночи.

Сумасшедшая гонка и адреналин… незнакомый парень, несущий меня через поляну… А потом Яр, целующий больно и горько, а на утро утверждающий, что он «ничего не предлагал».

После математики вокруг кружили «девочки Вильской».

Яр их просто очаровал! Ко мне клеилось даже несколько парней, которых я знать не знаю. Предлагали отнести рюкзак, предлагали локти и ладони, чтобы я могла опереться.

Чем больше они вились вокруг, тем хуже я себя чувствовала. Железный обруч боли стискивал голову, боль перерастала в тошноту.

Спокойно, Саша. Дыши. Тебя не вырвет, все хорошо.

Прямо сейчас я сижу за партой, вцепившись пальцами в край столешницы, пока вокруг столпилось человек десять.

— Саш, ну расскажи уже! Он твой парень? Вы давно знакомы?

— У него правда тату на шее или мне показалось? Офигенно!

Идите уже по своим кабинетам! Я вас даже не знаю!

— А как познакомились? — Втискивается Соколов.

— Он тебя каждый день теперь возить будет?

— А можно с ним познакомиться?

— Ребят, пожалуйста… — Голова кружится, меня сейчас стошнит. Кисло-горькая волна подкатывает к горлу.

— Абрамова.

Спокойный баритон разрезает пузырь из гула голосов.

Дима стоит рядом с моей партой, сложив руки на груди. Абсолютно не обращая внимания, как одноклассники от него отодвигаются.

— Можно тебя?

Поднимаюсь на автомате, ноги подкашиваются, но именно его рука не даёт упасть. Дима хватает за локоть, разворачивает к выходу. Как живой щит, закрывает от любопытных глаз, когда выводит из класса.

— Тошнит... — пытаюсь вырваться, но он перебивает.

— Дыши через нос.

Я опираюсь на его руку, не понимая, что вообще делаю и зачем куда-то иду, но все лучше, чем толпа. Дышу, как он сказал, отчего воздух в легких полнится тем самым ароматом.

Прямо, один поворот, пара шагов. Заходим в туалет, о существовании которого я не знала.

— Садись, — Дима кивает на кремовую кожаную кушетку, подходит к белоснежной раковине, рядом с которой замечаю закрытый шкафчик.

В нос бьет запах свежего воздуха. Мир плывёт, как в дурмане, я закрываю лицо ладонями, рвано дышу.

Только бы не стошнить. Только бы не опозориться. Только бы не на его дорогущие лоферы.

— Пей. — Безэмоциональная команда, за которой следует протянутая рука со стаканом.

Холодная минералка освежает, перебивает неприятный вкус во рту. Прохлада, тишина и чистый воздух действуют как успокоительное.

Сам Дима — как успокоительное.

В глубине души я понимаю, что мысль жутко неправильная, но, кажется, мне хорошо рядом с ним.

— Что это за место? — Протягиваю пустой стакан обратно, глядя на свои коленки. А он забирает так, чтобы мы даже не дотронулись друг до друга.

Прислоняюсь виском к углу холодной стены, и смотрю на него из-под полуопущенных ресниц, пока Дима опирается пятой точкой о раковину и скрещивает руки на груди.

— Туалет для учителей.

Вдалеке звенит звонок на урок, но сейчас это такая ерунда.

— И тебе, конечно же, можно им пользоваться. — Не знаю, почему мы так тихо разговариваем, почему он увел меня, почему теперь просто стоит и смотрит. Кажется, сколько бы не нашла инфы о нем, я все еще ничего не знаю.

— Что еще тебе дозволено?

Он хмыкает, словно я выдала шутку.

— Давай без беседы по душам. — Складывает руки на груди. — Мне хватит благодарности за спасение от фанатов и подтверждение завтрашней встречи. Я подготовил свою часть доклада и презентации, но не уверен в тебе.

Ох, Абрамова, закатай губу. Принца интересует только проклятая математика.

— Так ты меня сюда за этим притащил? Узнать, встретимся ли мы завтра?

Может что-то в моем треснувшем голосе и потрепанном виде задевает его. А может, это лишь игра моего больного воображения, но, клянусь, я вижу блеск в серых глазах.

— Ты весь день выглядела ужасно. Я хотел уточнить в классе, не заболела ли ты, и нужно ли нам перенести завтрашнюю встречу. Когда подошел ближе, понял, что ты готова упасть в обморок. — Его взгляд скользит по моему лицу. Но, знаете, в нем нет ничего. Так смотрят доктора на пациентов. Пусто, отстраненного, холодно.

И мне вообще не больно.

Мне все равно.

Мне надо идти на пролом. Но как? Что еще мне сделать, чтобы пробить эту броню?

— Кем бы ты меня не считала, я не монстр, который пройдет мимо нуждающегося в помощи, — вдруг добавляет, но от слов, таких правильных и верных, веет могильным холодом.

Равнодушие. То, что бьет больнее всего. Равнодушие всех ко всем. В этом мире нет греха страшнее.

Я знаю, кто он. Знаю его фамилию, его отца. Знаю, что передо мной стоит убийца в зачатке. Может, он не будет убивать так, как его отец, но он будет разрушать, строить свою империю на руинах чужих жизней и никогда не будет смотреть на тех, кто пал жертвой его дорого ботинка.

Я должна что-то с ними сделать.

Именно эти мысли придают сил. Именно эти мысли помогают подняться, посмотреть в холодные глаза и сыграть влюбленную в него девочку еще раз.

— Точно. — Хромой шаг к нему. Мой голос мягкий, воркующий, не мой. — Ты поднимешь на руки, отнесешь в безопасное место и найдешь врача, да?

Не знаю, почему я все еще слепо верю в то, что это был он. Сердце велит верить.

Дима хмурит брови. Талантливо играет непонимание, но ничего не может сделать с растерянным взглядом, мазнувшим по моим губам, когда я быстро провожу по ним языком.