Новенькая в его школе

Глава 36. Фотография

Дима

Дима: «Привет».

Дима: «Прости за вчерашнее».

Дима: «Ты дома?»

Дима: «Все хорошо? Может, что-то нужно?»

Дима: «Пожалуйста, ответь».

Прислонившись лбом к стеклу, стою в пустом холле «Альмы». Уроки закончились полчаса назад, все разошлись, а я так и не смог уехать домой.

Гудки обрываются, а я не убираю телефон от уха. Третий за сегодня звонок, и ничего.

На что вообще надеялся, когда заблокировал ее без объяснений, морозил неделю, делая вид, что мне плевать, а после, не сдержавшись, зажал в библиотеке, назвал её мать пьяницей, отца вором, а её саму — брошенным ребёнком?

Делаю ещё одну попытку. Снова гудки.

Увы, абонент не абонент. И в школе абонента нет.

Снова открываю переписку, снова вижу пять непрочитанных, и… Я не знаю, что написать еще, как пробить стену молчания.

Дима: я приеду к тебе сейчас, хорошо?

Борис ждет внизу без своих цепных псов... Честно пишу ему о том, куда хочу поехать, и обещаю, что вернусь до заката. Да и часы на руке не дадут соврать...

Дима: я приеду в любом случае. Мы поговорим.

Такси, черная тачка Бориса следом, его сообщение о том, что в этот раз он реально будет держаться на расстоянии... Ещё пара моих звонков и сообщений ей, попытки вспомнить номер квартиры из досье, я вот он я — у ее подъезда.

Домофона нет, дверь распахнута настежь, и тревога нарастает в геометрической прогрессии.

Полумрак, крутая лестница и стертые ступени. Перила липкие, покрытые слоем десятилетней грязи… Стены — наслоение облупившейся краски, жирных пятен и похабных надписей.

Второй этаж, третий… тусклая лампочка, отбрасывающая уродливые тени. Ряды одинаковых обшарпанных дверей. Сердце колотится в глотке.

Дверь. Нужная.

А перед глазами с болезненной чёткостью всплывают картины: как потащил за экипировкой, не придавая значения сжимающимся от стыда пальцам, скованности и протестам… Как привел в квартиру к Максу… Снисходительно вручил карту, словно подачку.

Что ты чувствовала, возвращаясь сюда после моих «щедрых» подарков? После язвительных комментариев о зависимостях? Как ты могла меня терпеть?

Ты была… Слишком доброй к тому, кто прошелся по твоей жизни танком высокомерия, кто извалял в грязи память об отце, каким бы он не был… К тому, кто назвал твою мать пьяницей, а тебя саму – беспомощной сиротой. И всё это — с самодовольным видом придурка, снизошедшего до общения с тобой.

Прости...

Я звоню, пытаясь унять тремор в руках, но ничего не выходит. Сначала дверь остается закрытой, только из квартиры доносятся неразборчивые звуки.

Молюсь, чтобы это была она… Может, снова свалилась откуда-то, подвернула ногу… Или заболела…

Звоню еще раз.

Давай. Саш, открой…

Увы, на пороге появляется ее мать.

Я никогда не чувствовал этого: ощущение, что жизненно важные органы отказываются выполнять свои функции, сердце не гонит кровь, и под кожей растекается холод.

— Где Саша? — Выдавливаю с трудом.

Женщина в помятой кофте, с растрёпанными волосами… лицо одутловатое, глаза мутные, невидящие. Смотрит на меня, но не видит. Не узнает. И запах перегара говорит больше, чем она сама.

— Ушла... погулять... — слова еле разбираю, пересохшие губы едва шевелятся.

Раньше за моими словами была пустая абстрактная картинка. Откровенно говоря, мне никогда не было дел до чужих бед.

Теперь, когда вижу воплощение собственных слов во всей жуткой реальности… И понимаю, как больно ей было слышать это…

Ненавижу себя. За то, что бросил это ей в лицо.

— Когда?

— Недавно... — женщина делает размашистый жест рукой, который с одинаковой вероятностью может означать и пять минут, и пять часов назад, но, не удержавшись на ногах, оседает. Инстинктивно подхватываю её, втаскивая в квартиру.

— Я Сашин друг, ее не было в школе, пришел проведать, — сажаю ее табуретку в коридоре. — Когда она ушла? Куда? Знаете, где она обычно гуляет?

Жуткие детали впечатываются в память: разбросанные по полу продукты из порванного пакета… жалобно скулящий котёнок… груда грязной посуды в раковине - кухня видна уже из прихожей.

Полный, безысходный мрак.

Женщина что-то беззвучно мычит — диалог с ней был бы пустой тратой времени. Помогаю ей встать, веду на кухню и усаживаю за стол, заваленный пустыми бутылками.

Осматриваюсь. Узкий коридор, переходящий в крохотную кухню с диваном, на котором обустроили односпальную кровать. Кухня и ещё одна дверь. Её спальня?

Будь там! Прошу, умоляю, будь там! Просто спи!

Увы. Сегодня я со своими просьбами ко Вселенной иду туда, куда заслужил.

Комната маленькая, почти клетка. Узкая кровать с синим пледом, небольшой шкаф, полка с книгами, украшениями, каким-то девчачьим мелочами… Стол, тетрадки… Ноутбук. Открываю, включаю… Пароль. Невольно улыбаюсь.

Сажусь на кровать, чувствуя, как прогибается старая пружина. Так, и что дальше? Где искать, кому звонить?

Беспардонное животное запрыгивает на колени. Устраивается, топчется на брюках, будто так и надо. Напоминает хозяйку.

— Ты хоть привит, чучело? — Бормочу, а рука сама тянется к чему-то живому.

Тёплый… Слепая доверчивость в этом аду кажется чем-то нелепым и трогательным одновременно. Саша-Саша… ты как этот котенок. Вроде с коготками, а такая… беззащитная.

Чучело не успевает устроиться, как снова спрыгивает, поднимает вой, словно его режут.

— Чего ты от меня хочешь? Знаешь, где она?

Кот мечется у ног, встаю, он пулей несётся на кухню. Ладно, я не разбираюсь в интеллекте животных, но… Чем черт не шутит.

Чучело сидит у пустой миски.

— Давно, значит, ушла?