Новенькая в его школе

Глава 37. У тебя всегда будут они

Саша

Слава Богу, все обошлось.

Прошлой ночью я отделалась шишкой на голове и окончательно разбившимися розовыми очками: нет у Саши Абрамовой папы и мамы.

— Вот так, не горячо? — Осторожно подношу ложку с куриным бульоном к губам бабушки Ярослава.

Её руки лежат на коленях, мелко и беспомощно подрагивают, а в блестящих глазах столько искренней благодарности, что становится невыносимо стыдно…

— Как же Славочке с тобой повезло... — бормочет бабуля, наклоняется, а у меня самой от ее слов рука чудом не дрожит. Повезло так повезло… Свалилась обуза на его шею…

— И мне с ним, — тихо отвечаю бабушке, подношу еще одну ложку и мысленно повторяю заклинание: «И мне с ним».

Уставшее сердце плачет, глаза на мокром месте весь день, и болит, болит…

Ярослав ушел за моими вещами минут десять назад, пообещав проверить маму и покормить Бродяжку. И в эту ночь я с болезненной четкостью осознала и приняла — никого у меня, кроме Громова, нет.

Бооольно… Быть сиротой при живом родителе так больно, что хочется выть и безостановочно плакать…

Бабушка Ярослава потихоньку встаёт, семенит до ванной, оставляя меня на растерзание болезненным мыслям и детским страхам.

Что теперь делать, что будет?! Господи, я так не хочу в детдом…

Надо только дотянуть до мая, до дня рождения… Скрыть в школе ухудшившуюся ситуацию, скрыть ото всех, кто может заподозрить неладное...

Я все смогу!

Все!

Всем на зло выберусь!

Только бы… не разреветься сейчас… Ни к чему Валентине Сергеевне лишние поводы для переживаний…

Дергаю носом в момент, когда дверь в квартиру с протяжным скрипом открывается, яростнее вытираю глаза, чтобы Ярик тоже ничего не увидел, и выдавливаю улыбку.

Только Яр не улыбается в ответ. Друг со спортивной сумкой топчется на пороге и хмурится. Дышать перестаю.

Огнем ошпаривает первая мысль: с мамой что-то плохое случилось? Ведь если… если узнает кто… Нет, нет! Сбегу, а в детдом не поеду!

— Сань… тут такое дело, — делает шаг внутрь, в сторону отходит. — У нас гости.

Обескровленное за последние сутки сердце последний раз бьется и останавливается, пронзенное взглядом ледяных серых глаз.

Пулевое-сквозное. Навылет.

Стоит в тесном коридоре в своём безупречном пальто, смотрит на меня... И даже со старыми синяками на лице все ещё выглядит как тот, кому по глупости можно отдать сердце на растерзание.

Белый шум. Бескрайний космос… Мир вокруг перестает существовать…

— Если ты против, я вышвырну его с радостью, — прокашлявшись, Яр нарушает вязкую тишину.

Моргаю, перевожу взгляд на стол.

Снова дышу.

Облизываю губы.

Мир оживает, обретает звуки, краски и запахи.

— Что… — судорожно вздохнув, пытаюсь собрать мысли в слова, но выходит ужасно. — Как…

— Я нашёл его в твоей комнате.

О Господи.

— В моей комнате, - оторопело повторяю, не в силах понять, что это значит.

— Я могу говорить за себя сам. — Его голос такой тихий, такой надломленный, прорезает воздух. — Я искал тебя. Приехал, дверь открыла твоя мама.

Боже… жмурюсь, прячу лицо в ладонях, понимая, ЧТО он видел…

Мне все еще на него не плевать. Это глупо, да?

— Тебе слова не давали, — резко обрывает Яр. — И вообще тебе тут не рады.

— Пожалуйста, не начинайте… — с трудом разлепляю веки, обращаюсь к Ярославу. — Валентине Сергеевне нужно помочь с лекарствами перед сном. Пусть он… подождёт, хорошо?

— За дверью? — Весело хмыкает Громов.

— Если нужно, я буду ждать в коридоре. Или на улице. Сколько потребуется, — хриплый голос отзывается мурашками на моем теле.

— Какой самоотверженный Ромео, — фыркает Яр.

Дима напрягается, но молчит, плотнее сжимая губы.

— Не надо на улице, — устало выдыхаю. — Посиди здесь. Можно?

Ярослав неопределенно жмет плечами и закатывает глаза, а я встаю, отворачиваюсь к вернувшейся бабушке, заставляя губы растянуться в натянутой улыбке:

— Пойдёмте, тут к Яру друг пришёл, оставим их.

***

На негнущихся ногах я вернулась в гостиную.

И застыла посреди комнаты, не решаясь разрушить зыбкий мираж.

Моя тайная, самая больная фантазия...

Дмитрий Юсупов – наследник миллиардной корпорации, парень с ледяными глазами и самым невыносимым в мире характером, моя первая любовь — стоит посреди комнаты коммунальной квартиры, у окна с потрескавшейся деревянной рамой.

Острые скулы… чувственный изгиб губ… Жилистые предплечья… Идеально отглаженная рубашка с подвернутыми рукавами… Неизменные часы на запястье, и руки в карманах брюк.

Моя несбыточная фантазия…

Мой Дима.

Один.

— А где Ярослав? – Шепот вплетается в тишину, не нарушая волшебного момента.

Дима отворачивается от сумерек за окном. В серебристых дьявольских глазах плещется нечто совершенно новое. Замечаю влажный блеск до того, как он моргает…

— Сказал, что даст мне полчаса, — уголки губ приподнимаются в грустной улыбке. И гудящая тишина коммуналки кроет.

Что говорить?

Что делать?

Обнимаю себя, будто могу собрать в кучу разбегающиеся мысли.

Нет. Не могу.

— Что ты делал в моей комнате?

Медленно и молча Дима подходит, а его горящие воспаленные глаза примагничивают к полу мое тело, не давая пошевелиться.

Мы застываем в хрупком равновесии. Я, неспособная пошевелиться. Он, касающийся моей щеки костяшками пальцев с такой бережностью, будто прикасается к чему-то хрупкому и бесценному.

Нежность разрядом тока пронзает тело. По оголенной коже. Транзитом к сердцу.

— Ты не появилась в школе. Я писал. Звонил. Марина Анатольевна звонила твоей маме, но никто не ответил. Приехал сюда, хотел увидеть тебя. Дверь открыла твоя мама…

Мой тяжелый выдох непроизвольно опустошает легкие, прерывая его речь.