Новенькая в его школе

Глава 40. Парень мечты, но есть нюансы

Саша

— А если она будет против?

Дима мягко разворачивает меня к себе. В не по годам взрослом взгляде сверкает железобетонная уверенность в словах. Да, с компромиссами у него своеобразные отношения, либо он не до конца понимает значение этого слова.

— Это не вопрос. Если она не хочет окончательно потерять дочь и закончить дни плачевно, она пролечится. Три месяца. Ты согласна?

Конечно, я понимаю, что маме это нужно, но… Но у нас всегда есть это колючее «но». Это проклятая разница…

— Сколько это стоит? — Выдыхаю, чувствуя, как заранее подкашиваются ноги от теоретической стоимости лечения. И я заранее знаю его ответ.

— Не так много, как ты думаешь, — улыбается, говорит так, будто речь идет о сумме за обед в кафе. — Я продал один мотоцикл.

Продал… А если его отец узнает? Я верну. Обязательно верну.

Видимо, у меня лицо с субтитрами, поэтому Дима, не дав мне ничего сказать, быстро продолжает.

— Не бери в голову. Ты же видела наш гараж. Продал за три часа утром. Этой суммы хватило не только на твою маму, но и на Валентину Сергеевну.

— А с ней что?

— Мы с Ярославом подумали, что она достойна провести старость в месте, где ей будет хорошо. Не в полуразвалившемся доме.

Мы с Ярославом.

Подумали.

Я даже не спрашиваю, когда и как он вообще умудрился что-то «подумать» с Громовым, но медленно до меня доходит: они хотят сдать Валентину Сергеевну в дом престарелых!

— Нет! Она будет там одна среди чужих! Это как…

— Это хороший частный дом-пансионат. — В этот момент Дима несильно сжал мою руку. Нежно и аккуратно, словно пытался касанием передать исходящую от него волнами уверенность мне. — Мой друг ездит туда к бабушке каждые выходные. Вы всегда сможете забрать её, если ей будет плохо. Но хотя бы попробуйте.

Слов нет.

Теплый.

Такой теплый, несмотря на ледяной фасад…

Я глупо пялюсь на свою ладонь в его.

— Когда ты успел? — Невнятно бубню, позорно дергая носом. Ну, Абрамова, давай! Сырость на бенефис.

Дима криво улыбается, вертя телефон в другой руке.

— Ты не поверишь, но эта штука колоссально расширяет возможности коммуникации.

Стоя так близко к нему, переплетаю наши пальцы, умирая внутри от мурашечного, теплого, сладкого ощущения, похожего на жидкую карамель под кожей.

А в его темнеющем взгляде плещется столько всего, прибирающего до костей, до мурашек, до электричества по коже.

Никогда не думала, что первая любовь будет ощущаться настолько сильно, сочно и ярко, так крышесносно и так безрассудно горячо.

— Отсюда вытекает пункт третий нашего обсуждения. Тебе больше ненужно жить в том доме.

Ненужно жить в том доме.

— Пока нет матери, ты не останешься там одна. Ни на одну ночь. Есть квартира Макса. Пустая, в хорошем доме, в безопасном районе. Можешь взять своего кота. Если откажешься... — шумно сглатывает, отчего острый кадык дергается, — я перевезу тебя сам. Знаю, как это звучит, но лучше будешь злиться на меня, чем торчать там вечерами в одиночестве.

— Это кошка…

— Это многое объясняет, — фыркает, и в уголках его глаз собираются лучики смешинок.

А мне не до смеха. От такой заботы мне совсем не до смеха…

— Нет, это слишком… нет… — освобождаю руку из теплого плена его пальцев, отхожу назад.

Чувствую, как накатывает паника. Это слишком много. Просто пропасть между нами, делающая меня должницей…

Дима верит, что убивают зависимости, но я всю жизнь вижу, как убивают маму долги.

— Саша. — Смотрит, так глубоко, будто видит насквозь израненную, недоверчивую душу. — Дай мне показать тебе, чего ты на самом деле достойна. Пожалуйста.

А говорит тихо, но у меня все внутри застывает. Замирает в сладком, щемящем ожидании, от которого перехватывает дыхание.

…чего ты на самом деле достойна…

А чего я достойна?

Я никогда… ну, я никогда не считала себя достойной чего-то там…

— Я ведь могу не только прижимать к стене спортзала или угрожать. Тебя не пугало моё идиотское поведение раньше. Почему сейчас боишься?

Дима снова оказывается близко. Его руки мягко обнимают меня, а я прячу горящее лицо в его груди, утыкаюсь носом в мягкую ткань рубашки, впитывая тот самый теплый, любимый запах, от которого кружится голова.

— Когда ты придурок - проще, — шмыгаю носом, бубню очень сокровенную тайну. - Сейчас я в тебя окончательно влюблюсь... и всё...

— Что «всё»?

— И разобьёшь мне сердце. Как влюблённой идиотке.

Мой Дима поднимает меня на руки, бережно прижимая к себе, а я инстинктивно обвиваю его шею, чувствуя, как бьется сердце. И какой же он теплый, с ума сойти… Или это я замерзла?

— Ты что делаешь? — Улыбаюсь сквозь навернувшиеся слезы, тайно наслаждаясь невероятным окрыляющим ощущением.

— Несу влюбленную идиотку мыть руки и ужинать.

***

На фоне мерцает писклявое аниме.

Читаю вслух параграф по истории, устроившись на самом удобном в мире лежаке. Дима полулежит, прислонившись к мягкой спинке, а я чувствую, как под лопаткой ритмично поднимается его грудь.

Параграф подходит к концу, но, думаю, он слушал вполуха. Затих, ушел в себя. И я вспоминаю его недавнюю фразу, ту, что засела занозой в сознании: «Знаешь, сколько раз я сбегал из дома?»

Как из этой клетки с высоченным забором вообще можно сбежать?

— Ты правда искал меня? — Закрываю учебник и меняю позу, чтобы видеть его лицо.

— Ага, — коротко бросает, продолжая смотреть в потолок.

— Тебя же забирал отец… Он точно знал моего папу. Он тебе ничего не сказал?

Дима медленно переводит на меня взгляд. В серых глазах — буря.

— Он положил меня в больницу и сказал, что я всё придумал.

Охренеть не встать…

— Хочешь полностью историю, с самого начала? А потом расскажешь, что там за сумасшедший план созрел в твой голове?