Новенькая в его школе

Глава 56. Прощай, детство

Спустя пару недель…

Саша

— Неблагодарная дрянь! ДРЯНЬ!

— Мать её одевала, кормила! Всё, что тут есть, куплено на мои деньги! МОИ!

Мама делает шаг вперёд, я отступаю к стене, пытаюсь крикнуть, что папа любил её, что я сама с пятнадцати подрабатывала, чтобы не просить у неё ни копейки! Что мы все верили ей!

Но в этом сне я немая.

— Уйдешь — я завтра же напишу заявление!Сообщу куда надо, что ты сбежала! Что ты воровала деньги у матери! Ночевала у взрослого мужика!

Я трясу головой, беззвучно крича «нет», но это только распаляет её.

— В детдом! Прямой путь! Или ты думаешь, он за тобойна помойку приедет?!

— Саша.

Не могу дышать! Не могу пошевелиться! Только чувствую, как по щеке скатывается горячая капля.

— Тшш… — Тяжёлая рука ложится на талию. — Это просто сон. Дыши со мной.

Его голос в темноте...

Дима перетягивает меня на свою половину кровати, прижимает спиной к своей груди так тесно, что чувствую каждый вдох, поднимающий его рёбра.

С того самого дня в «Идзуми» ночи стали полем битвы.

Чаще всего моим самым страшным кошмаром становится мама: она может не отпускать, кричать, а может — что самое чудовищное — со светлой улыбкой обнимать ничего не подозревающего папу. Они смеются на кухне, а я стою в дверях и просто смотрю. Смотрю на жизнь, которой не было. На ложь, которая была моим фундаментом.

Днём, в школе, проще. Жизнь в «Альме» бьёт ключом, и в этот поток я могу бросаться с головой, чтобы не утонуть в своих мыслях.

Мы с Авророй каким-то невероятным образом перешли из лиги игнорируемых аутсайдеров в высшую лигу «подружек баскетболистов». Не то чтобы мы очень хотели — просто в какой-то момент «золотое трио» в лице Димы, Фила и Макса покинуло свой звёздный столик в центре столовой и переселилось к нашему скромному столу у окна.

Недавно ребята нашли того, кто стоял за каналом «Слито, Альма». Такое громкое отчисление Соколова и увольнение его матери… Гимназия бурлила сплетнями неделю. Я кивала, улыбалась, но… часто фальшиво.

И всегда — действительно всегда — рядом со мной Дима.

Нет, мы не выглядим как пара. Со стороны это… Просто… Друзья.

На следующий день после ресторана он был первым, кто пришёл к нашему столу. Сел рядом. И больше не уходил.

Его присутствие — это не объятия при всех и не признания.

Это стул, придвинутый вплотную к моему. Это нога, касающаяся моей под столом, когда я слишком долго молчу. Это взгляд, который ловит мой через весь класс, если я вдруг задумаюсь и перестаю улыбаться. Это он весь, незримо вставший между мной и остальным миром живым щитом.

Только вот стоит урокам закончиться, стоит машине подъехать к дому…

Маска беспечности спадает. Исчезает.

И порой я просто часами сижу на диване, снова и снова утопая в своих мыслях, пока Дима уходит на тренировки по баскетболу или в мотошколу.

У меня больше нет дома.

Я живу в гостях. У человека, у которого своя война, свои потери и своя огромная, неподъёмная ответственность.

И у меня нет и не было семьи. Всё, что я помнила как семью, оказалось жестокой иллюзией, построенной на шантаже, измене и деньгах.

И каждый день, каждую секунду, где-то на самом дне, под слоем уроков, разговоров и его защитного присутствия, живёт тихий, леденящий страх. Что в любой момент могут позвонить. Или прийти. Что мама сдержит слово и спровоцирует лишение себя прав. Что в школу явятся люди из опеки. Что они заберут меня — в никуда. В пустоту.

Какое-то время мы лежим в тишине, и я чувствую, как его спокойствие гасит мою внутреннюю дрожь. Но страх — коварное создание. Он не уходит, он меняет форму.

— Дим? — мой шёпот кажется слишком громким.

— М?

— Спишь?

— Хотелось бы, но нет.

Я знаю, что у него проблемы со сном: с тех пор, как Феликс Юсупов оказался в больнице, ему тоже снятся кошмары. Поэтому теперь мы спим вместе. Так… так безопаснее. К нему кошмары приходят все реже.

— Ты видел сегодня? У школы?

Ровное дыхание у меня в волосах сбивается на пару секунд.

— Кого? — судя по звуку, он приподнимается на локте.

— Там кто-то был…Кто-то был за забором. У парковки. Стоял. Просто… смотрел.

Он не отвечает сразу. Его рука на моём животе чуть сильнее прижимает меня к себе.

— Арсений Львович говорит, что дядя в городе, — наконец звучит его голос, ровный и лишённый колебаний. — У него поддельные документы, но его найдут.

Дядя…

Ну, то есть… мой… Папа. Настоящий. Хотя кто назовет его отцом?

Мама даже не сказала, знает ли он обо мне.

Кажется, я бы не хотела, чтобы он знал.

— Мне страшно.

— Осталось чуть-чуть, — губы чуть касаются моего виска. — Уже взяли исполнителей. Они его сдадут. Скоро всё закончится.

Дима говорит это, веря каждому слову. Или заставляя себя верить. Но мой страх уже нашёл новую щель, куда можно просочиться.

— А если …а если есть предатели? Среди ваших?

Не спешит с опровержениями. Но когда отвечает, в его голосе нет ни сомнений, ни попыток меня успокоить. Скорее приказ.

— Не думай об этом.

Железный занавес опускается на опасную тему. Я думаю, он правда учится этому от Феликса. Их стратегия защиты – запихнуть тебя в кокон безопасности и неведения.

Не знаю, хорошо это или плохо в глобальном смысле. Но прямо сейчас… кажется, это единственное, что мне нужно. Мне нужно, чтобы кто-то сильнее меня взял на себя тяжесть мыслей. Чтобы мне запретили думать о подозрительных тенях за забором, о предателях в кругу доверия, о матери, которая все разрушила. Ради собственного эмоционального здоровья.

— Сегодня последняя школьная игра, — говорит уже другим тоном, нарочито обыденным, вставляя в разговор кусок нормальной, подростковой жизни. — Придёшь за меня болеть?