Новенькая в его школе

Глава 60. Немезида не ошибается

В палате было тихо.

Звуки существовали, но не нарушали тишину: беззвучное падение капель в капельнице, механическое жужжание приборов, фиксирующих шаткую кривую жизни, и мягкое дыхание молоденькой медсестры, расставлявшей на прикроватной тумбочке стеклянные колбы с целым арсеналом таблеток.

Феликса Юсупова вывели из медикаментозной комы несколько часов назад.

Слабость, сковавшая тело, была унизительна. Туман, застилавший обычно острый, как скальпель, ум, раздражал в тысячу раз сильнее. Но хуже всего была эта прикованность к койке невидимыми кандалами собственного тела, знаменовавшая начало конца.

Приближающийся расцвет немощности. Самый большой страх человека, который привык, чтобы мир сгибался по его воле.

— Принесите хотя бы пульт, — прохрипел, и сам удивился хрипоте в голосе. Непривыкший «просить», тон был чужим.

— Ой… А… Вам не положено, — девушка вздрогнула, но не обиделась, лишь смотрела с профессиональным сожалением. — Информационный перегруз…

— Девушка. — Он попытался собрать в горсть рассыпавшиеся мысли, сформулировать корректнее. — В моей жизни «информационный перегруз» от телевизора… Звучит как очень плохая шутка.

Феликс Юсупов «перегрузился» от телевизора. Мысль прозвучала в голове с горькой иронией. Его прежняя работоспособность позволяла вещи, о которых эта девочка даже не подозревала. Он мог неделями жить на трёх часах сна, держа в голове десятки контрактов, рыночные сводки и стратегические планы на годы вперёд.

— В вашей прошлой жизни, — мягко, но непреклонно поправила она. — Теперь пора учиться беречь себя… Но я попробую, - улыбнулась перед тем, как уйти.

А в голове медленно прояснялось. Прозрачность мысли возвращалась, принося с собой не облегчение, а тяжкий груз невыполненного. Феликс не успел поговорить с сыном о слишком многих вещах. И теперь, с этой проклятой слабостью в конечностях, следовало исходить из худшего: Диме уже сообщили о диагнозе.

В такие моменты хочется быть рядом с детьми, а он?.. Он был в отключке на грани жизни и смерти.

Она принесла пульт через десять минут — маленькую победу, которая раньше не стоила бы ему даже взгляда.

Феликс с почти физическим наслаждением нажал кнопку, и холодный свет экрана разлился по стерильной палате.

Новостной канал. Знакомая картинка, фон прежней жизни. Он жадно вгляделся в бегущую строку, в лица ведущих, надеясь ухватиться за нить нормальности, чтобы отвлечься от тёмного, нехорошего предчувствия, которое стучалось в виски и сердце.

А теперь к оперативной сводке...

На экране сменилась картинка. Знакомый до боли силуэт головного офиса «Аркон» был уродливо искорёжен. Из верхних этажей, прямо из зоны его кабинета и прилегающих залов заседаний, вырывался чёрный дым, подсвеченный снизу багровым заревом пожара. Блики мигалок полицейских и машин МЧС метались по фасаду, как безумные светлячки.

«...здание было заминировано. Произошёл мощный взрыв. На месте работают экстренные службы. По последним данным...»

Камера показала перекошенное от ужаса лицо какой-то женщины в толпе, потом резко переместилась на спасателей, выносивших на носилках первого пострадавшего под серебряным одеялом.

«...сын вице-президента компании, Дмитрий Юсупов, мог оказаться внутри здания в момент происшествия. Подтверждений этой информации пока нет, поисково-спасательная операция продолжается...»

Жужжание аппаратов замерло. Феликс не дышал. Он смотрел на чёрную дыру в сердце его империи. На дым, пожирающий небо. На мигалки, которые искали его сына в этих руинах.

Он не почувствовал слабости. Не почувствовал тумана. Он почувствовал ледяную, абсолютную пустоту, которая мгновенно заполнила каждый сантиметр тела, вытеснив всё — боль, страх, саму жизнь.

Это был не ужас. Это было знание. Знание того, что его худший кошмар, от которого он бежал, строя стены и нанимая охрану, уже здесь. Не в диагнозе. Не в немощи. А там, на экране, в развалинах, где, возможно, лежал его мальчик.

Пульт выскользнул из неподвижных пальцев и глухо ударился о пол. Звук был невероятно громким в новой, всепоглощающей тишине. Феликс не шелохнулся. Он только смотрел. Смотрел, как горит его прошлое, его настоящее и, кажется, будущее.

Его мальчик.

Его сын.

Его истинное наследие.

Сын лучшего друга, заменившего семью, которому не суждено было увидеть, во что выросла их дерзкая, шутливая затея «покорить мир».

Не уберег.

Ни «Аркон». Ни ребенка.

Надо… надо туда… к сыну…

Но мозг больше не был способен отдавать указания телу: после комы и пальцы с трудом слушались, а уж ноги…

Это было пыткой. Включенный телевизор, кадры, пульт на полу и невозможность шевельнуться.

Но потом камера выхватила что-то, отчего его сердце сжалось, и зеленая строка жизни на секунду сбилась еще сильнее.

Автомобиль, резко затормозивший у самого кордона. Из него, не дожидаясь полной остановки, вылетела девушка. Каштановые кудри, разметавшиеся по ветру. Заплаканное лицо, искажённое страхом и яростным отчаянием.

Она пыталась рвануться вперёд, но её схватили двое полицейских. Феликс узнал ее.

Саша Абрамова. Та самая девочка, из-за которой сын ожил.

Она до ужаса напоминала ему его самого. Ту ночь, когда Союн оказалась заперта в огненной ловушке на втором этаже. Когда он, обезумев, метался у кольца огня, чувствуя, как мир рушится вместе с потолком.

Он узнавал это выражение. Взгляд, который не видит ничего вокруг, кроме одной точки, где погибает весь смысл. Тот, кто прожил подобную боль, носит её отпечаток на душе — узнает ее в чужих глазах, как клеймо.

Феликс, затаив дыхание, которое и так было едва уловимым, следил за картинкой. Операторы, судя по всему, уловили «сочную драму» для вечернего выпуска и были намерены снимать разрушающиеся жизни до конца.

Саша.

Конечно, по последним звонкам сына Феликс понимал: Дима влюблён. Но думал… Первая влюблённость. Школа. Юношеский максимализм. Он и не предполагал, что девчонка — эта самая Абрамова, с её упрямством и боевым огнём в глазах — влюблена не меньше.