Новогоднее чудо для бывших. Поменяться местами

Глава 10

Оля.

Намеренно прокладываю маршрут не через центр. Никаких ярких праздничных витрин и узнаваемой Московской архитектуры. Только грязный снег по обочинам, билборды и серое небо, затянутое тучами. Настоящая Москва без фильтров.

— Интересно, — задумчиво тянет Мадлен, разглядывая унылый пейзаж за окном. — Ваш город совсем не такой, как в кино.

— В кино многое не как в жизни. В этом, собственно, и проблема.

— О, — она оживляется. — Что это значить?

— Я про рынок, — отзываюсь максимально по-вяземски. — Рынок любит красивую картинку, а не грязный снег.

— Вот именно! — Её глаза загораются. — Люди становиться всё тупее.

— Прекрасное начало делового разговора. Продолжайте, не стесняйтесь.

— Они не хотят читать, — действительно продолжает она, не различая сарказма. — Они не хотят смотреть сложное кино. Они уставать. У них… как вы говорите… клиповое мышление. Поэтому мы должны давать им маленькие сильные эмоции, очень быстро, сразу, много. Крючки везде.

— Крючки, — медленно повторяю. — Везде.

— Да, — воодушевляется Мадлен. — Они не читать большой роман, они смотреть двухчасовой фильм, но внутри фильма должно быть сто маленьких сериалов. Чтобы человек не уходить ни на одна минута. Мы должны удержать внимание. Любой ценой. Люди теперь как дети. Им нужен свет, звук, трагедия, смех. Быстро, быстро, быстро.

Внутри меня очень медленно поднимается волна холодной злости.

— А как же глубина?

— Что?

— Глубина. То, ради чего вообще книги существуют. Когда человек закрывает последнюю страницу и ещё неделю живёт с этой историей в голове.

Мадлен искренне задумчиво морщит лоб.

— Это… красиво, — признаёт. — Как у вас? Поэтично? Да, поэтично. Но вы сами сказать: мы не благотворительность. Если они не хотят глубина, зачем мы должны их мучить?

— Может быть, потому что не все вокруг идиоты? — Бросаю раздражённо. — Люди любят книги. Любят истории. Любят чувствовать, что с ними разговаривают как со взрослыми, а не размахивают перед лицом погремушкой.

— Странно слышать это от вас.

От Арса, да. От меня вполне логично.

— Люди не тупеют, Мадлен. Они устают. Их заваливают шумом, рекламой, фейками эмоций, драмой. И если мы тоже начнём превращать литературу в жвачку для мозгов, то выстрелим себе в ногу. Сначала издательству, потом авторам, потом книжному миру в целом.

Так увлекаюсь, что даже не сразу замечаю, что в салоне становится подозрительно тихо. Поворачиваю голову. Мадлен смотрит на меня очень пристально, уже без прежнего кокетства во взгляде.

— Арсений, — медленно тянет она. — Я вас не узнавать.

Вот чёрт.

— В каком смысле? — Стараюсь изобразить лёгкую скуку.

— В смысле, что ещё месяц назад вы говорить совсем другое. На звонках. Вы были не против сделать из книги хит. Вы говорить, что мы можем переработать сюжет, упростить конфликты, добавить больше… как вы сказать… «мяса», чтобы зритель не отвлекался.

«Мяса», значит.

Ах ты гад, Вяземский! А мне совсем другое заливал!

«Оля, да мне тоже плохо от того, как эти французы всё выворачивают! Душа за литературу болит» — звучит в голове его голос.

Ну, жучара! Попадись мне только на глаза!

— Обсуждение всегда идёт от общих формулировок, — пытаюсь вырулить. — Мы смотрели на потенциал.

— Нет-нет, — упрямо трясёт головой Мадлен. — Тогда вы говорить как бизнес. Сейчас вы говорить как… как ваша Оля.

Моё имя она произносит с отчётливым пренебрежением.

Внутри что-то болезненно дёргается.

— Оля здесь ни при чём, — автоматически слетает с губ.

— Но вы с ней много работать. Папа говорить, ваша Оля мешать видеть деньги. Она всё время рассуждать про высокие материи, про читателей, доверие, про… как там… миссию.

Какая неожиданность, Островская. Ты, оказывается, давно значишься в графе «вредный фактор» у этой семейки.

— Ваш папа видит цифры, — сжимаю зубы. — Я тоже.

— Но сейчас я вижу, что вы говорить её словами. Она влиять на вас. И это плохо для дела.

Дыши, Островская, дыши. И следи за дорогой.

Интересно, если я сейчас разобьюсь, то кто из нас умрёт: я или Арс? Потому что если второе, то я готова рискнуть.

Гад!

— Оля — лучший пиар-менеджер этого издательства. Она знает, как сложно завоевать хорошую репутацию. Если мы подведём доверие читателей ради одной модной экранизации, потом вы будете очень долго объяснять своим аналитикам, почему падают продажи.

— Ничего не падать, — отмахивается Мадлен. — Люди всё равно забывать. Один скандал, второй скандал, потом новый хайп, новая история. Главное в наше время — быть шумным.

— Отличная стратегия, — язвлю. — Устроим пару громких провалов, чтобы нас точно запомнили.

— Если у вас не хватает духу заняться реорганизацией коллектива, то этим заняться я.

Давлю на газ сильнее, чем нужно. Машину ведёт, и я перехватываю руль жёстче.

— Простите? — Прищуриваюсь.

— Вы сами говорить, что команда не всегда разделять ваши решения. Если один человек мешать большому проекту, его нужно… эм… отстранить. И если это ваша Оля, нужно подумать, не пора ли ей отдохнуть.

— Вы хотите вмешаться в управление моим издательством? — В голосе моём появляются металлические нотки. И это уже не я. Это чистый Вяземский.

— Я предлагаю смотреть правде в глаза. Если человек действовать не в интересах проекта, он проблема. А вы слишком мягкий, когда дело касается Оли. Её нужно либо вернуть в рамки, либо убрать с дороги.

Я мягкий?

Я?

Где-то внутри меня взрывается салют из матерных слов, но наружу выходит только сухое:

— Спасибо за заботу о моём менеджменте, Мадлен. Но я самостоятельно принимаю решения о своей команде.

— Вы говорить так, будто боитесь её обидеть. Это бизнес, а не кружок любителей печального чтения.

— Мы издательство. И мы существуем за счёт людей, которые верят нам. А Оля защищает их интересы.