Новогоднее чудо для бывших. Поменяться местами

Глава 11

Арсений.

Двери лифта распахиваются на этаже издательства. Делаю шаг вперёд, почти сразу налетая на Алину, которая, по своему обыкновению, дожидается появления начальства у входа.

— Алина, мне чашку крепкого кофе, — швыряю в неё пальто. — И отчёт по входящим звонкам.

— А? — Вздёргивает та брови вопросительно.

Ах, да. Я же теперь Островская. И Алина не моя секретарь. И отчёты по входящим звонкам никакого отношения ко мне теперь не имеют.

Чёрт.

— Шучу, — коряво выкручиваюсь. — Просто проверяла, насколько ты в тонусе. Всё ещё вздрагиваешь при слове «отчёт». Значит, в тонусе. Но кофе всё равно принеси, будь добра.

— Ладно, — кивает невозмутимо.

Алина потрясающая сотрудница. Её вообще крайне сложно вывести из равновесия. Клянусь, иногда мне кажется, что перед работой она хлопает пятьдесят грамм коньяка — иного объяснения её флегматичности и стрессоустойчивости у меня просто нет.

— Журналисты уже здесь?

— Ждут вас в пятой переговорной. Камеры ставят, свет… — Алина доверительно подаётся вперёд. — Даже хорошо, что Арсений Андреевич ещё не здесь.

— Почему это?

— Ну, не будет соблазна взять интервью ещё и у него. А то будет как в прошлый раз… Или в том году, помните? Когда к нам приехали из «Литературного квартала». У него спросили, что он чувствует, когда тираж распродаётся, а он им: «Облегчение. Значит, книгу, наконец, раскупили и она перестала занимать складские метры».

Прикрываю глаза.

Ну да. Звучит очень по-моему.

— А потом добавил, — нещадно добивает Алина, — что эмоции — это побочный продукт продаж.

— Талант не пропьёшь, — мрачно комментирую.

— М-да, — Алина цокает языком. — Помню, вы потом месяц пытались исправить его оплошность. Или вот недавно, когда к нам приезжали снимать репортаж про книги для подростков…

— Алина, — выдыхаю со стоном раздражения.

— Когда он, глядя в камеру, ляпнул, что подростковые книги для нас — это вход в маркетинговую воронку. Чем раньше они туда падают, тем больше и дороже потом покупают во взрослом возрасте.

Ну да. Это тоже я.

Говорил ведь Оле, что общение с журналистами — не моё. У меня совершенно отсутствуют внутренние фильтры. Понятия не имею, каких слов от меня ждут.

Это всё по части Островской. Все вот эти тонкие материи чувств, эмоций, глубинных переживаний.

— Так что, — Алина смотрит на меня поверх прямоугольных очков, — сегодня журналисты ваши. Хорошо, что вы умеете разговаривать с ними как человек, а не калькулятор.

— Оля у нас вообще золото, — бурчу, забывая, что это комплимент себе.

Алина кивает и, развернувшись на каблуках, уходит с моим пальто.

Делаю быструю серию вдохов и выдохов. Поправляю бесящий колющий воротник платья, натягиваю на лицо самую миролюбивую из доступных мне мин и, неловко переваливаясь на пингвиний манер, шагаю вперёд.

Оглядываюсь.

Коллеги — в основном женщины всех возрастов и степеней усталости — провожают меня заинтересованными взглядами. Кажется, они все видят меня насквозь. Их взгляды рентгеновскими лучами пробивают моё тело и сканируют внутренности.

Они же наверняка всё понимают! Да, эти ведьмы… Не знаю, как они это делают: интуиция, шестое чувство, чувствительная к переменам атмосферы пятая точка, или как это назвать — понятия не имею. Но наверняка знаю одно.

Они догадываются.

Так, Вяземский, срочно! Думай!

Надо сделать что-то мягкое. Женское. Олино.

— Э-э… классные серьги, — бросаю первой попавшейся коллеге.

Она вздрагивает так, будто я объявил сокращение штата.

— Спасибо, Ольга Сергеевна… — блеет растерянно. — Я в них каждый день хожу последние тридцать лет.

— Да, я знаю. Но сегодня… сегодня они особенно идут к твоим ушам. Они делают их такими… серьёзными.

— Уши?

Поджимаю губы.

Ладно, Арс, хватит ломать людям психику.

— Всё, иди… Иди работай, — отмахиваюсь.

Добираюсь до своего — то есть Олиного — кабинета. Распахиваю дверь. Девушки синхронно поднимают головы от экранов.

— О, Островская. Явилась, — моргает мне Кира многозначительно. — Мы уж думали, ты решила проспать интервью. Глядите-ка, сияешь как Рождественская звезда. И не скажешь, что вчера в баре…

— Кира, — перебиваю, — мне срочно нужны твои туфли.

— Прошу прощения?

— Туфли. Те, что на тебе.

— Островская, — Кира выпрямляется, выглядывая на меня из-за монитора, — а ты чего вообще на интервью в кедах притащилась? Тебя кто укусил?

— Не спрашивай. Просто сними обувь и отдай.

Кира всё-таки разувается. Выставляет в середину кабинета свои изящные, на вид совершенно садистские туфли на шпильке. От одного вида на высоту каблука голеностопы пронзает фантомной болью.

Чёрт возьми…

Сажусь на край стола, натягиваю одну туфлю, вторую. Поднимаюсь. Мир чуть накреняется. Вертикаль перестаёт быть очевидной опцией.

— Ё-моё… Что за жесть?

— Оль, — Кира встаёт рядом, готовая подхватывать, — всё нормально? Помощь нужна?

— Или сразу костыль? — Смеётся Ника.

— Всё в порядке, — цежу сквозь зубы. — Просто вчера лодыжку подвернул. Подвернула.

Делаю пару неуверенных шагов. Кира с Никой провожают меня взглядами, в которых смешались ужас, восхищение и готовность вызвать скорую.

— Дамы, — оборачиваюсь, держась за косяк, — может, есть желающий вместо меня дать интервью?

— О нет, — тут же отзывается Ника. — Ты же у нас любительница общаться с прессой.

— Прирождённая, — поддакивает Кира. — Вот и иди. Сияй, подруга.

Вздыхаю. Отталкиваюсь от стены и ковыляю к выходу. В коридоре выдерживаю ещё с десяток шагов на этих пыточных устройствах, потом сдаюсь, плюю на всё, прижимаюсь к стене, скидываю туфли и беру их в руки. Следующие двадцать метров до пятой переговорной преодолеваю босиком, как партизан, надеющийся, что камеры наблюдения сегодня смотрят в другую сторону.

Перед дверью снова обуваюсь.