Новогоднее чудо. Драконий цветок.

Глава 10

После завтрака я старалась держаться подальше от Элиана. Он бросал на меня недоумённые взгляды, пару раз попытался заговорить, но я лишь коротко отвечала и отворачивалась. В душе кипела обида — он так легко перечеркнул вчерашнюю откровенность, будто её и не было. Каждый его взгляд, брошенный исподтишка, будто спрашивал: «Что я сделал не так?», но я не была готова дать ему ответ — не сейчас, когда внутри всё сжималось от горечи.

Но обстановка вокруг не способствовала личным разборкам: все были погружены в подготовку к ежегодному балу, который должен был состояться через день. По коридорам сновали слуги с тюками тканей — шёлк и атлас переливались всеми оттенками золота и серебра, будто кусочки радуги, случайно упавшие с небес. В залах расставляли цветочные композиции: пышные пионы, нежные лилии и стройные гладиолусы наполняли воздух тонким, едва уловимым ароматом. Марна, с пером за ухом и свитком в руках, сверяла списки гостей с дворецким — её брови то и дело хмурились, а пальцы быстро бегали по строчкам, отмечая что‑то невидимое.

Я нашла лорда Ардена в малой гостиной — он просматривал какие‑то бумаги у окна. Солнечный луч пробивался сквозь тяжёлые бархатные шторы, золотил седину в его волосах и ложился бликами на страницы документов.

— Прошу прощения за поведение Элиана, — сказала я, подходя ближе. — Он был… не в духе.

Арден поднял глаза, улыбнулся мягко и понимающе:
— Я всё понимаю, Лиза. У него непростой период. Да и вы, кажется, тоже не в лучшем настроении.

Я опустила взгляд, не желая вдаваться в подробности. Сквозь окно было видно, как в саду садовники подстригают кусты, придавая им причудливые формы — то ли единорогов, то ли драконов.

— Он просто… не всегда умеет выражать свои чувства.
— Зато вы умеете, — заметил Арден с лёгкой иронией. — И это, поверьте, дорогого стоит.

Он сложил бумаги, поднялся:
— Что ж, мне пора. Буду ждать приглашения на бал.
— Это не от меня зависит, — вздохнула я. — Я ведь не хозяйка этого поместья.

Арден рассмеялся — его смех был тёплым и искренним, как летний вечер:
— Как знать. В этом мире многое меняется быстрее, чем мы ожидаем.

Мы попрощались у парадной лестницы. Он сел в экипаж, помахал мне рукой, и лошади тронулись, увозя его прочь. Я стояла на крыльце, пока экипаж не скрылся за поворотом, и только потом повернулась к замку. Ветер играл прядями моих волос, а в воздухе витал запах приближающейся грозы — свежий, острый, обещающий перемены.

В холле меня ждал неприятный сюрприз: у лестницы стоял Элиан. Он явно поджидал меня — скрестив руки на груди, с привычной ледяной маской на лице. Его фигура чётко вырисовывалась на фоне гобелена с изображением охоты: застывшие в прыжке гончие и всадники казались почти живыми.

Я попыталась пройти мимо, но он шагнул вперёд, преграждая путь:
— И куда это мы так спешим? — его голос сочился сарказмом. — Неужели снова игнорируешь меня? Что на этот раз? Я не так посмотрел? Не то сказал?

Я остановилась, подняла на него глаза. Внутри всё кипело, но я говорила спокойно, почти равнодушно:
— Я устала, Элиан. И хочу отдохнуть.
— Устала? — он усмехнулся. — От чего? От того, что я существую? Или от того, что не веду себя так, как тебе хочется?

Его слова жалили, но я не позволила себе сорваться. Взгляд невольно упал на его руки — пальцы были сжаты так сильно, что побелели костяшки.

— От всего, — ответила я. — От твоих противоречий. От твоей холодности. От того, что ты то открываешься, то закрываешься, будто я — игрушка, которую можно брать и бросать по настроению.

Элиан замер. На мгновение маска треснула — в глазах мелькнуло что‑то похожее на боль, почти уязвимость, но он тут же взял себя в руки. Тени от оконных решёток легли на его лицо, подчёркивая резкие черты.

— Значит, так? — холодно произнёс он. — Ты решила, что знаешь меня? Что понимаешь, что со мной происходит?
— Я не утверждаю, что понимаю, — сказала я. — Но я вижу, что ты делаешь. И мне это не нравится.

Я обошла его и направилась к лестнице. Мраморные ступени холодно поблескивали под ногами, а перила, отполированные поколениями рук, казались гладкими и чужими.

— Лиза, — окликнул он.

Я не обернулась.
— Оставь меня в покое, — бросила через плечо. — Хотя бы до бала. Мне нужно собраться с мыслями.

Поднимаясь по ступеням, я слышала, как он что‑то пробормотал себе под нос — то ли проклятие, то ли какое‑то резкое слово, — но не стала оборачиваться. В голове крутилась одна мысль: «До бала осталось два дня. За это время я должна решить, что делать дальше. Сказать ему всё? Отступить? Или дать ему последний шанс — но уже без полутонов, без намёков, без игр?»

В комнате я подошла к окну. Во дворе суетились слуги, готовили украшения для бала: натягивали гирлянды из живых цветов, развешивали фонари, которые вечером загорятся мягким золотистым светом. А я смотрела на эту суету и понимала: скоро всё изменится. Вопрос лишь в том, к лучшему или к худшему. Заходящее солнце окрасило небо в багряные и лиловые тона, будто сама природа готовилась к какому‑то важному событию.

Я опустилась на край кровати, обхватила себя руками и закрыла глаза. В груди разрасталась тяжёлая пустота — такая, что дышать становилось трудно, будто кто‑то сдавил рёбра железным обручем. Дыхание вырывалось короткими, рваными толчками, а пальцы непроизвольно сжимались, сминая ткань платья.

«Хочу домой, — мысленно повторила я, и от этой мысли на глаза навернулись слёзы, застилая всё пеленой. — Просто домой. В свою квартиру, к своему привычному распорядку, к своей работе…»

Я представила, как открываю дверь — ту самую, с облупившейся краской у замочной скважины, которую всё собиралась перекрасить, да всё не доходили руки. Скидываю ботинки у порога, с глухим стуком они падают на вытертый коврик. Вешаю куртку на знакомый крючок — тот самый, что слегка шатается, если повесить что‑то потяжелее. Как иду на кухню, ставлю чайник, а потом заворачиваюсь в старое, уютное одеяло на диване — оно уже почти протёрлось на локтях, но всё равно такое родное. Включаю какой‑нибудь добрый фильм — тот, который смотрела уже раз десять, но всё равно смеюсь над одними и теми же шутками, зная их наизусть.