Новогодний бал и повелитель огня

Глава 7. Исповедь у холодного камина

— Она любила праздники, — выдавил он, и каждое слово давалось ему с болью. — Любила зиму, этот дурацкий снег, ёлки… Однажды, в канун Нового года, я был маленький, мне было страшно от шума, от гостей… Я расплакался. Она обняла меня, чтобы утешить. А я… я не смог сдержаться. От её прикосновения, от её заботы… Мне стало так тепло внутри, так хорошо… что пламя вырвалось наружу. Оно не обожгло её. Оно… испугало. Она отпрянула. В её глазах я увидел не утешение, а ужас. Передо мной. Перед тем, что я есть.
По его щеке скатилась единственная слеза. Она сверкнула в свете свечи и испарилась, не достигнув подбородка, с шипящим звуком.
— После этого она стала бояться меня, а потом… её не стало. Случайность, говорили. Несчастный случай с камином. Но я знал. Я всегда знал. Это был огонь. Мой огонь, страх и вина. — Он сломался, опустив голову. — Вот почему я ненавижу всё это. Праздник напоминает мне о том, что я отнял. О том, что я несу в себе не дар, а проклятие, которое отнимает тепло у других.
Тишина повисла в комнате, густая и тяжёлая. Даже ветер за окном на мгновение стих. Айрис стояла, переполненная состраданием таким острым, что оно граничило с болью.

Она медленно подошла к столику, взяла подсвечник с дрожащим пламенем. Затем подошла к Илиосу, который стоял, сгорбившись, у холодного камина, отвернувшись.
— Илиос, — позвала она мягко.
Он не двигался.
— Посмотри на меня.
Он медленно обернулся. Его лицо было мокрым от не успевших испариться слёз, глаза огромными, полными недетского страдания.
Айрис протянула ему подсвечник.
— Возьми.
— Нет, — прошептал он, отшатнувшись. — Я не могу. Я…
— Возьми, — повторила она с непоколебимой нежностью. — Держи. Просто держи.
Он замер, глядя на свечу, будто на взведённое ружьё. Потом, дрожащей рукой, потянулся. Его пальцы обхватили железный подсвечник рядом с её пальцами. Их руки почти соприкоснулись.
В тот же миг пламя свечи дернулось. Оно не погасло и не вспыхнуло. Оно… изменилось. Из жёлтого и колышущегося оно стало ровным, бело-золотым, почти твёрдым, как расплавленный металл. Оно перестало дрожать. Оно горело с тихой, уверенной силой.
Илиос смотрел на него, заворожённый.
— Видишь? — прошептала Айрис, глядя не на свечу, а на него. — Ты не гасишь огонь. Ты делаешь его сильнее и чище. Ты не отнимаешь тепло. Ты даёшь ему форму.
Он поднял на неё глаза. В золоте его зрачков отражалось теперь не одно, а два пламени: её маленькое, человеческое, и то, новое, что он создал, просто прикоснувшись.
— Я… я не причинил ему вреда, — пробормотал он с изумлением.
— Ты помог ему гореть, — поправила она. — Тепло это не только то, что сжигает, Илиос. Это то, что согревает. То, что даёт свет. Ты можешь выбирать.
Он продолжал смотреть на свечу, на их руки, почти соприкасающиеся на холодном железе. Он медленно, очень медленно, повернул ладонь и коснулся её пальцев. Не обжигающе. Просто прикоснулся. Кончиками пальцев.
— Твои руки холодные, — сказал он глухо.
— А твои тёплые, — ответила она, не отводя взгляда. — Баланс, помнишь?
Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Потом осторожно, будто держа хрустальную сферу, опустил подсвечник обратно на столик. Пламя оставалось ровным и ярким.
Он сделал шаг назад, вдыхая полной грудью, будто впервые за долгие годы.
— Спасибо, — выдохнул он. И в этом слове было больше, чем благодарность за вечер. Это было признание. Капитуляция крепости, которая слишком долго осаждала сама себя.
— Не за что, — улыбнулась Айрис, чувствуя, как её собственное сердце оттаивает от его тепла. — Это Сочельник. Время для… новых воспоминаний.
Он посмотрел на свечу, на её улыбку, на тёплый круг света, который они создали вместе в огромной, холодной комнате.
— Да, — тихо согласился Илиос. — Пожалуй, так.
И впервые за много лет в его сердце, там, где раньше был только лёд и страх, что-то слабо, но упрямо затеплилось. Это ещё не было пламенем. Это была искра. Но даже искры, как знала Айрис, достаточно, чтобы разжечь самый большой костёр. Или растопить самое холодное сердце. До бала оставалось всего четыре дня, и самая долгая ночь только начиналась. Но в этой комнате, под завывание метели, уже было не темнее, а светлее.