Новогодний Овертайм

Глава 24 Самый сумасшедший и непредсказуемый день 

Лена

Пожалуй, это был самый сумасшедший и непредсказуемый день в моей жизни. Сначала Светка затянула меня на хоккейный матч, на котором мои надпочечники выработали, наверное, годовую норму адреналина. Потом я ввязалась в эту авантюру со спором, который, разумеется, проиграла, — и теперь на зимних каникулах мне придётся ехать с хоккейной командой на турбазу и отыгрывать перед всеми роль девушки их капитана. А затем я и вовсе, наверное, сошла с ума, потому что согласилась на то, чтобы Данька проводил меня домой вместо Антона. Но, как ни странно, я ни о чём не жалела.

Признаться, в какой‑то мере мне даже нравилось идти вот так за руку с парнем и ловить на себе завистливые взгляды прохожих девчонок. Что ни говори, а Волков был видным парнем: высоким, широкоплечим, с тёмно‑каштановыми волосами — коротко подстриженными на висках и удлинёнными на макушке. Они, сколько я себя помню, находились в вечном беспорядке из‑за его дурацкой привычки взъерошивать их. Однако именно это, как и небольшой шрам на правой брови, делящий её пополам, придавало его образу некий небрежный, хулиганский, я бы даже сказала, дерзкий вид, на который так западали все девчонки.

Девчонки… Они всегда вились вокруг Волкова. Поклонниц у него было немало, но я никак не могла припомнить хотя бы одних его официальных отношений. Может, я просто о них не знала? Может, он сам предпочитал их не афишировать? А может, он ни с кем и не встречался и, как большинство парней в его возрасте, предпочитал отношения без обязательств? Возможно. Но тогда это противоречило бы его собственным словам. Ведь на вписке у Антона он сказал: «Я не из тех людей, кто будет размениваться на всех подряд. Мне нужна та, которую я буду хотеть не только телом, но и душой». Соврал? Мне так не показалось. Данька был вполне убедителен, говоря это.

«Постойте, а с каких пор меня вообще волнует личная жизнь Волкова?»

«Наверное, с тех самых пор, как он тебя поцеловал», — язвительно подметило моё подсознание, и я мысленно захлопнула перед ним дверь, отсекая его.

Выдохнула, злясь на саму себя. Уже жалея, что, когда, подходя к автобусной остановке, Данька спросил меня: «Поедем домой на автобусе или пройдёмся?», — я выбрала второе. А виной тому была погода, которая наконец за все эти дни подарила нам хоть один тёплый денёк. Ну ладно, не только она.

Если быть уж совсем честной, то мне не хотелось возвращаться домой и вновь окунаться в эту гнетущую атмосферу, от которой хотелось удавиться. Я понимала маму и не осуждала её, но и видеть её вечно зареванное, бледное, как мел, лицо больше не могла. Меня и саму это уже вгоняло в депрессию. Она продолжала оплакивать свои отношения с папой. И как бы я ни старалась вытащить её из этого состояния, всё было напрасно. Нет ничего хуже, чем видеть страдания близкого человека и чувствовать себя бессильной, потому что ты ничем не можешь ей помочь. Единственное, что, как я думала, должно было вылечить её душевные раны, — это время. Которого, увы, прошло ещё слишком мало. Отец ушёл от нас всего неделю назад. И больше всего бесило то, что, когда я видела его в супермаркете, в отличие от неё, он вовсе не выглядел удручённым и, судя по всему, жил вполне припеваючи со своей Инной.

Да чтоб ей без конца икалось!

— О чём задумалась, Сёмка? — поинтересовался Данька, когда мы шли вдоль набережной. С тех пор как мы прошли остановку, прошло по меньшей мере минут десять, и всё это время мы шли молча, слушая только свои мысли и свежевыпавший снег, что хрустел под ногами, плавно опускаясь с неба.

— Честно? — Я остановилась, и Данька проделал то же самое, ведь всё ещё продолжал держать меня за руку.

— Хотелось бы, — усмехнулся он, глядя на меня с высоты своего роста.

— Мне не хочется идти домой.

— Неужели, Сёмка, тебе так полюбилась моя компания?

— Да ты‑то здесь при чём? Дело в маме. Она расстроена расставанием с папой, а я больше не могу видеть, как она плачет. Понимаешь? — Я сделала паузу, глядя на Даньку и пытаясь считать его реакцию на мои слова, которых я уже стыдилась, чувствуя себя виноватой. Но он молчал. — Ты наверное, я просто плохая дочь?

— Лен, если ты плохая дочь, то я — отвратительный сын, — тяжело и как‑то раздражённо вздохнул Данька, а после потянул меня, заставляя продолжить путь, но продолжая свою мысль: — Поверь, я тебя прекрасно понимаю. Когда моя мать ушла, мой отец впал в такую депрессию, что я бежал из дома при любом удобном случае, лишь бы не видеть его кислую физиономию и не собирать повсюду пустые бутылки, которые он разбрасывал. Так что я последний человек на земле, который бы стал осуждать тебя за это. Порой просто нужно дать человеку самостоятельно справиться со своими эмоциями, чтобы он сам нашёл в себе силы выкарабкаться из этой ямы. Иначе вы можете оказаться в ней вместе.

Мы вновь продолжили свой путь.

— А как твой отец справился?

— С головой ушёл в работу.

— Увы, с моей мамой это не прокатит.

— Почему? — удивился Данька.

— Потому что у неё нет работы.

— Если я не ошибаюсь, они ведь с твоим отцом раньше вместе работали?

— Да, но лет пять назад папа приревновал её к коллеге на корпоративе и настоял на том, чтобы она уволилась.

— А был повод?

— Нет, всего лишь участвовали в одном конкурсе.

— Как говорится, на воре и шапка горит, — хмыкнул он.

— При чём здесь эта пословица?

— А ты и вправду не врубаешься?

— Если честно, то нет.

— Ты меня извини, Сём, может, я и не прав, но, если смотреть со стороны, то мне кажется, что он просто нашёл повод избавиться от неё на работе. Ведь, как я понял, сам он закрутил роман с одной из коллег?

Данька посмотрел на меня, и я кивнула.

— Так вот, либо их отношения длились дольше, чем вы думаете, либо до неё был кто‑то ещё. Поэтому он и запер твою мать дома, чтобы она ему не мешала.

Признаться, слова Даньки мне совсем не понравились, но, чёрт возьми, в них была логика. Просто где‑то глубоко внутри я всё ещё неосознанно пыталась найти ему хоть какое‑то оправдание. Но, оглядываясь назад и смотря на ситуацию под другим углом, я понимаю, что высока вероятность, что Волков прав. Ведь после того как мама уволилась, папа чаще стал задерживаться на работе или разъезжать по командировкам. Неужели он и вправду был таким подлецом, а мы просто этого не замечали? А может, это не замечала только я? Ведь до недавнего времени в моих глазах папа был идеалом мужчины, а сейчас все мои представления о нём рушились кирпичик за кирпичиком. Я вспомнила, как часто они ругались с мамой. Почему‑то я всегда винила в этом именно её, потому что папа по характеру был спокойнее и не любил конфликтов. Но, быть может, причина всех их недопониманий крылась именно в этом.