Новогодний переполох, или Мой парень с попугаем матершиником

Глава 6. Бег с жирафом, или Пирожки для попугая

Дни между Рождеством и Новым годом обладают магической способностью растягиваться в резиновую ленту томления. Всё уже куплено, но праздник ещё не наступил. Все уже устали, но веселиться ещё формально рано. Я существовала в этом временном лимбе, балансируя между желанием завернуться в плед с Борисом и странным, новым чувством — лёгким предвкушением.

Предвкушением чего? Не свидания. Нет. Скорее, интересного эксперимента под названием «Встретить Новый год без истерик». С Максом мы договорились, что это будет у меня. Потому что: а) у меня больше места; б) я не уверена в своей психической устойчивости к матерному попугаю; в) Борис, предатель, уже принял его в стан условно-одобренных.

Это означало необходимость подготовки. Моя квартира после эпохи уныния напоминала штаб-квартиру апокалипсиса: везде пыль, грустные носки под диваном и тот самый жираф, который смотрел на мир с молчаливым презрением судьи.

Я взялась за уборку с энтузиазмом, который быстро испарился после того, как нашла под кроватью носок Сергея. Не пара, один. Одинокий, как я. Я задумалась, швырнуть ли его в мусорку с пафосом или оставить как исторический артефакт. Борис решил за меня — выхватил носок и с триумфом умчался с ним в неизвестном направлении. Проблема решилась сама собой.

Настала очередь ёлки. Та самая, корпоративная, всё ещё лежала в коробке посреди комнаты, как укор. Я вздохнула и начала её собирать. Процесс напоминал сборку шаттла по инструкции на непонятном языке. Ветки путались, подставка норовила развалиться, а гирлянда, которую я купила новой, мигала только одним режимом — «аварийное световое оповещение». В итоге ёлка получилась кособокой и слегка нервной, но зато СВОЕЙ. Я водрузила на макушку старую звезду, которая была со мной с детства. Она перекосилась, но держалась. Почти как я.

Вечером мне позвонила мама.

— Доченька, как ты? Одна будешь? Может, приехать?

— Всё хорошо, мам. Не одна. В гости… друг придёт. Коллега.

На том конце провода повизла многозначительная пауза. Я представила, как у мамы в голове замигали лампочки «НАКОНЕЦ-ТО».

— Коллега… — протянула она. — А он… неженатый?

— Мам! У него попугай, который матерится. И кактус. Это вся информация, которой я владею.

— Попугай… — мама явственно оживилась. — Это хорошо. Значит, ответственность. За животным ухаживает. А ты испеки что-нибудь! Мужчины это любят! Мой рецепт шарлотки…

Я пообещала подумать о выпечке, положила трубку и поняла, что ввязалась в авантюру. Теперь это был не просто скромный ужин, а проверка на прочность: смогу ли я без паники провести время с мужчиной, который не Сергей? И не испортить всё, случайно разрыдавшись под бой курантов или упомянув «удобные диваны».

За день до 31 декабря случилось два знаменательных события.

Первое: визит тёти Вали. Она принесла целый лоток пельменей «на всякий случай» и, осмотрев мою квартиру, мудро изрекла:

— Мужик с попугаем — это ладно. Главное, чтоб попугай тебя не обучил плохим словам. А то потом на помойку выходить стыдно будет.

Она же одолжила мне свою «счастливую» скатерть — ярко-красную, с вышитыми петухами.

— Для атмосферы, — сказала она.

Атмосфера обещала быть сюрреалистичной.

Второе: сообщение от Макса. «Гриша в предпраздничном стрессе. Обозвал электрогирлянду непечатным словом. Я с ним провожу воспитательную беседу. Готовьтесь, завтра он будет в форме. Что можно принести, кроме его скверного характера?»

Я улыбнулась и ответила: «Крайне необходимо: 1) Ваше знание, как починить гирлянду, мигающую SOS; 2) Что-нибудь несладкое, а то я поддалась материнскому гипнозу и наметила стратегический запас шарлотки; 3) Терпение к коту, который может ревновать».

Он прислал в ответ картинку с попугаем, сидящим на клавиатуре, с подписью: «Гриша говорит, что кот — не конкурент. Он презирает млекопитающих. Договорились».

И вот он канун. Утро 31 декабря. Я вопреки всем нервам чувствовала странное спокойствие. Я приготовила оливье (и нашла в нём селёдку с первого раза, что сочла добрым знаком), запекла ту самую шарлотку и даже нарядила Бориса в жалкий бумажный колпак, который он стерпел ровно три секунды, после чего превратил в клочья.

В пять вечера раздался звонок в дверь. Я взглянула в глазок. На пороге стоял Макс. В одной руке у него была клетка, накрытая тканью, из-под которой доносилось ворчание. В другой — бутылка безалкогольного сидра и пакет.

Я открыла.

— Вхожу с миром, — сказал он. — И со сквернословом. Можно его выпустить? Он дал слово вести себя прилично. Насколько это в его силах.

Я кивнула. Он поставил клетку, снял покрывало. Гриша был великолепен: крупный, африканский серый попугай с умными бусинковыми глазами. Он окинул взглядом мою прихожую, Бориса (который замер в эпицентре кошачьего шока), меня и изрёк хриплым баском:

— Ёлки-палки! Норковая!

Макс вздохнул.

— Это у него новое. Вчера по телевизору рекламу услышал. Вся надежда была, что он её забудет.

Мы переместились в гостиную. Гриша, гордо расправив крылья, взгромоздился на спинку дивана. Борис, преодолев ступор, устроился в самом дальнем углу и начал демонстративно мыться, делая вид, что этой шумной птицы не существует. Жираф с полки смотрел на происходящее с привычным стоицизмом.