Новогодний переполох, или Мой парень с попугаем матершиником

Глава 7. Утро, которое пахнет мандаринами и неловкостью

Первый день нового года я встретила не с похмельем, а с ощущением лёгкой, приятной дезориентации. Проснулась от того, что по лицу щекочет перо. Не метафорическое, а самое настоящее. Открыв один глаз, я увидела Гришу, который, устроившись на моей прикроватной тумбе, методично чистил оперение и комментировал процесс хриплым шёпотом:

— Чистота… царица… ёлки-палки.

Я медленно повернула голову. На полу, аккуратно свернувшись на моём сброшенном накануне свитере, спал Макс. Он дышал ровно, а на его щеке отпечатался узор от шва диванной подушки. Выглядел он не как «мужчина в моей спальне», а скорее как большой, неловко устроившийся друг, который заснул после долгой игры в настолки. Если бы в настолки играли кот и попугай, а мы были лишь статистами.

Попытка тихо встать и пройти на кухню обернулась квестом «не разбуди спящего». Я, двигаясь как ниндзя в носках с оленями, всё же зацепила мизинец ноги за ножку стула. Сдавленно вскрикнула, попрыгала на одной ноге и, потеряв равновесие, схватилась за дверной косяк. Макс приоткрыл один глаз.

— Утренняя гимнастика? — пробормотал он сонно.

— Сорри, — прошипела я. — Я как танк в тихом омуте.

— Ничего, — он потянулся и сел, потирая шею. — Я уже привык к нестандартным пробуждениям. Гриша бывает в пять утра начинает читать лекции о несовершенстве мира. По сравнению с этим стук мизинца — это медитация.

Мы молча переглянулись. Ночью, после уборки чайного апокалипсиса, мы просто… продолжили болтать. До трёх ночи. Обо всём. И ни разу не возникло той тягостной неловкости, которую я так боялась. Теперь же, при холодном утреннем свете, она накрыла меня волной. Что теперь? Спасибо за компанию и до свидания? Неловкое объятие? Я начала нервно натягивать на себя свитер, который служил Максу подушкой, и тут на помощь, как всегда, пришла фауна.

В дверь просунулась морда Бориса. Он осмотрел ситуацию: я — стоящая в позе виноватого фламинго, Макс — сидящий на полу, Гриша — чистящий перья. Борис фыркнул, подошёл к Максу, ткнулся лбом в его колено, громко замурлыкал, а потом развернулся и ушёл на кухню, ясно дав понять: «Я всё проверил. Человек на месте. Теперь можно и покормить».

Мы оба рассмеялись. Этот кошачий акт аудита разрядил обстановку лучше любых слов.

— Кажется, я прошёл проверку службы безопасности, — сказал Макс, поднимаясь.

— Это обнадёживает. Пойду, пожалуй, приведу себя в человеческий вид.

Пока он умывался в ванной, я металась по кухне, пытаясь приготовить хоть какой-то завтрак. Руки помнили движения Сергея — он любил глазунью с перцем. Я намеренно нарубила зелени, которой он терпеть не мог, и включила кофемолку так громко, будто хотела перемолоть в ней прошлое.

Запах кофе и жареного хлеба постепенно наполнил квартиру уютом. Мы сели за стол. Не праздничный, с крабовой тарталеткой, а обычный кухонный, застеленный клеёнкой с еле заметными пятнами от вчерашнего чая. Борис устроился под столом, у моих ног. Гриша, получив кусочек яблока, улетел обозревать владения со шкафа.

— Знаете, что самое странное? — сказала я, отламывая кусок тоста. — Я не чувствую себя одинокой. Хотя вчера формально встречала Новый год почти с незнакомцем.

— Я тоже, — признался Макс. — Обычно первое января — это день тихой паники перед тем, как вернуться в рутину. А сегодня… как будто просто выходной. Хороший, спокойный выходной.

Он говорил не про нас. Не про «что это было». Он говорил про состояние. И это было гениально. Мы не стали натягивать на этот вечер шаблон «свидание» или «начало романа». Мы оставили его в статусе «удачное перемирие с реальностью». А что будет дальше — посмотрим. Это было страшно свободно.

После завтрака он помог помыть посуду. Мы стояли у раковины, как старая супружеская пара в дешёвой рекламе, только вместо нежных взглядов — обмен мнениями о том, как оттереть пригоревший сыр со сковородки. И это было… нормально. Поразительно нормально.

Когда он собирался уходить, уже одетый, с клеткой, в которой Гриша нехотя бубнил что-то о «невольниках», на пороге возникла пауза.

— Спасибо, — сказала я искренне. — За всё. За попугая, за помощь с гирляндой, за… за отсутствие неловких вопросов.

— Спасибо вам, — ответил он. — За терпение к птичьей риторике и за то, что не испугались странного соседа с ёлкой в прошлой жизни. Если что… Гриша наверняка соскучится по вашему коту. Или по вашей шарлотке. В общем, мы на связи.

Он улыбнулся. И ушёл. Я закрыла дверь и обернулась к квартире. Она была тихой, но не пустой. Борис свернулся калачиком на диване. Жираф с полки смотрел на меня уже без прежнего укора — скорее с нейтральным любопытством. На столе красовалась пустая тарелка из-под печенья. А в воздухе витал едва уловимый, но стойкий запах мандаринов и… возможности.

Телефон на полке завибрировал. Я взяла его, ожидая поздравления от мамы или вопроса от Макса в духе «не забыли ли вы выключить плиту?». Но это был Сергей. Просто сообщение: «С Новым годом. Как ты?»

Я смотрела на эти три слова. Раньше они заставили бы моё сердце ёкнуть, а в голове закрутилась бы карусель из надежд и обид. Сейчас я чувствовала лишь лёгкое удивление, как при виде знакомой, но вышедшей из моды вещи на дальней полке шкафа.

Я не стала отвечать сразу. Поставила чайник. Накормила Бориса. Подошла к окну. Город был присыпан ночным снежком и спал, устав от праздника. И я поняла, что за этой тишиной — не пустота. А пауза. Та самая, что бывает между главами. Когда последняя страница старой истории уже перевёрнута, а новая ещё не начата. И это пространство — самое ценное. В нём можно просто дышать.