Новогодний подарочек. Босс. Беременность. Измена

Глава 5. Абсолютный ноль

Я стояла, вмороженная в дверной косяк. Не в тени, а прямо в полосе желтого света из кабинета. Они должны были меня увидеть. Любой нормальный человек обернулся бы на скрип двери, на движение воздуха. Но они не обернулись. Они были слишком поглощены друг другом, своим маленьким, гаденьким праздником ворованного времени.

Татуировка предательства.

Фраза прочертила сознание огненной иглой. Да, это было именно так. Этот кадр - его расстегнутая рубашка, её запрокинутая голова, её чулок на кресле - навсегда выжгется на внутренней стороне черепа. Как клеймо. Как несмываемое пятно. Я могла бы прожить сто лет, и в момент смерти передо мной всплыло бы именно это.

Тёплый комочек под рёбрами - мой малыш, наше чудо - сжался в ледяную горошину страха. Что я ему принесла? В какую реальность? В мир, где его отец за полчаса до семейного торжества ласкает его тётю?

А стоило мне ли мне сюда ехать? Блаженны неведающие… ТЫсячи мыслей роем кружились в голове не давая покоя.

Этот вопрос - о ребёнке - стал первым островком боли в океане онемения. Он пронзил ледяной панцирь шока, и я вздрогнула, словно от удара током.

Маша засмеялась снова, томно и вызывающе, и этот звук сломал паралич.

Я не закричала. Не бросилась с кулаками. Не разрыдалась.

Я сделала шаг назад. Потом ещё один. Я отпустила дверную ручку, и тяжёлая дверь, подчиняясь доводчику, начала беззвучно смыкаться, нарезая мне этот мерзкий, пошлый спектакль кадр за кадром. Последним, что я увидела, прежде чем щель исчезла, была его рука, скользящая у неё по бедру.

Я обернулась и пошла по коридору. Мои шаги отдавались в тишине глухими, ритмичными ударами. Никто не вышел, никто не окликнул. Они меня так и не заметили.

Я спустилась по лестнице, миновала того же охранника.

- Всё в порядке? - спросил он, но я не ответила.

Ничего никогда уже не будет в порядке.

Я была уже на улице, и метель ударила мне в лицо, как пощёчина. Снег забивался в рот, в глаза, но я даже не моргнула.

Я села в машину. Артём что-то сказал, спросил, куда ехать. Я смотрела прямо перед собой, на снежные узоры на лобовом стекле, которые щётки тут же сметали. Внутри была тишина. Та самая, что наступает после взрыва, когда ещё не пришло осознание разрушений, но уже известно - назад пути нет.

- В «Ривьеру», - сказала я. Голос звучал плоским, механическим, как у автоответчика. - И по дороге… купи мне бутылку шампанского. Самого лучшего. Я буду праздновать.

Артём кивнул, не задавая лишних вопросов. Машина тронулась.

Я достала телефон. Палец сам потянулся к иконке с Игорем. «Позвонить ему. Устроить сцену. Вылить на него всю эту ледяную ярость, что начинает клокотать там, где была пустота». Но я остановилась.

Нет. Ничего. Ни звонка, ни сообщения.

Вместо этого я открыла рабочий чат с Людмилой Павловной. Написала: «Игорь Викторович задерживается на неопределённое время. Произошла серьёзная накладка. Ведём себя как ни в чём не бывало. Я буду через 20 минут.»

«Серьёзная накладка». Да. Куда уж серьёзнее. Так это и назовём.

Потом я открыла галерею. Прокрутила до наших общих фото. Улыбки, отпуска, тот день, когда мы подписывали брачный контракт. Я смотрела на его лицо и не узнавала его. Кто этот человек? Когда он научился так лгать? Когда между нами выросла эта стена, которую я упрямо называла «работой» и «стрессом»?

Я удалила всё. Не в корзину. Полностью. Сначала последние, потом самые старые. Пустота в альбоме «Любимые» была на удивление… чистой.

Машина остановилась у круглосуточного винного. Артём выскочил и через минуту вернулся с узкой бархатной коробкой. Dom Pérignon. Он протянул её мне через разделение. Я взяла тяжёлую, холодную бутылку в руки. Бутылка для праздника. Для тоста за новую жизнь.

«Мама, - подумала я, глядя на своё искажённое отражение в тёмном стекле бутылки, - что мне делать?»

Но мамы не было рядом. Была только я. Стеклянный кокон машины. Метель за окном. И абсолютная, гулкая тишина внутри, где ещё час назад билось сердце, полное надежды.

Машина подъехала к служебному входу «Ривьеры».

- Артём, - сказала я, не поворачиваясь. - Вы сегодня меня здесь не видели. Вы никуда меня не возили. Понятно?

- Понятно, Алиса Викторовна.

- Спасибо. И… с Новым годом.

Я вышла, прижимая к груди бутылку шампанского как священный грааль, как единственную несомненную реальность в этом рухнувшем мире. Я прошла внутрь, сбросила чужое пальто и угги. Вернулась в свои ботильоны. Поправила волосы перед зеркалом в подсобке. Лицо было бледным, но собранным. Глаза - сухими и очень яркими.

Я открыла коробку, вынула бутылку и поставила её на стол. Затем медленно, с наслаждением, стала снимать золотую фольгу. Скрутила проволочную мюзле. Положила большой палец на пробку.

Я не праздновала. Я готовила оружие.

Первый гулкий хлопок пробки, ударившейся в потолок подсобки, прозвучал как выстрел стартового пистолета. Война была объявлена. Тихая, ледяная, тотальная.

Я налила бокал. Пенный, холодный, безупречный напиток. Я подняла его перед собой, глядя в собственную тень в тёмном окне.

- За меня, - тихо произнесла я. - И за тебя, малыш. Нас теперь двое. И нам больше некого ждать.

И со всей силы разбила бокал о мраморный пол. Стекла с грохотом порвали капрон моих колготок, но уже было всё равно. Я даже не шелохнулась глядя в собственные отражения в осколках.