Новогодний подарочек. Босс. Беременность. Измена

Глава 7. Призраки прошлого под сияющей ёлкой

Я отпустила Машу, и она растворилась в толпе, как пятно масла на воде - блестящая, скользкая, чужая. А я осталась стоять под холодным сиянием гигантской ёлки, и вдруг странная вещь - мне захотелось смеяться. Горько, истерично, до слёз. Весь этот блеск, эта фальшивая позолота, эта армия официантов с подносами - и посреди этого я, с разбитым сердцем и чудом под рёбрами, только что объявившая войну собственной сестре. Это было так гротескно, так нелепо, что граница между трагедией и фарсом стёрлась.

Но смех не прорвался. Вместо него из глубины зала донесся другой звук - чистый, звонкий, детский смех. Я обернулась.

У маленькой импровизированной сцены, где фотографировались гости, стояла Наталья Сергеевна, наша бывшая классная руководительница, а вокруг не - кучка людей моего возраста. Моё школьное племя. Лена, теперь архитектор, с накладными усами как и у стоящего рядом с ней чудоковатого мужа-художника.

Серёжа, растолстевший гитарист. Таня, вечно беременная, с третьим уже пузом. Они обнимались, хохотали, перебивая друг друга, и в их кругу не было ни намёка на холодный лоск этого бала. Там была жизнь. Настоящая, потрёпанная, пахнущая не шампанским, а детством, мамиными пирогами и надеждами, которые тогда казались такими огромными.

Ноги сами понесли меня к ним. Бежать от войны в окопы прошлого.

- Алка! - заорал Серёжа, увидев меня, и раскрыл объятия, как медведь. - Хозяйка имения! Допускаешь плебеев в свои хоромы?

И я, Алиса Доронина, которая только что планировала хладнокровную месть, вдруг бросилась в эти объятия, прижалась к его колючему праздничному свитеру и задышала знакомым запахом дешёвого одеколона и простой человеческой теплоты.

- Дурак, - выдохнула я, и голос мой дрогнул. - Как вы все здесь?

- Наталья Сергеевна нас всех по звонку собрала, сказала, нельзя хозяйке в Новый год одной, - пояснила Лена, обнимая меня за талию. - Мы, кстати, с подозрением. Где твой принц? Не бросил?

Вопрос, который час назад вонзался бы, как нож. Сейчас, в этом кругу, он прозвучал как простая забота.

- На пожаре коптится, - отмахнулась я с такой лёгкостью, что сама себе удивилась. И тут же перевела тему: - Тань, тебе уже нельзя летать, только ползать!

Посыпались шутки, воспоминания. Кто-то принёс бокалы. Кто-то заказал у бармена не шампанское, а тёплый глинтвейн «как раньше после катка». Наталья Сергеевна смотрела на нас своими добрыми, умными глазами и молча гладила меня по плечу, как будто знала всё. Может, и знала. Учителя видят души насквозь.

Странная это профессия - воспитывать тех, про кого уже давно всё знаешь. Мы только жить начинали, а она уже всё заранее знала, кто кем будет…

И на полчаса я позволила себе забыться. Позволила Серёже рассказать дурацкий анекдот про Деда Мороза и разбить все наши ледяные скульптуры хохотом. Позволила Тане положить мне руку на живот и шепнуть: «Я знаю взгляд. У самой так же было. Поздравляю, дурочка». И я кивнула, и слёзы наконец навернулись на глаза - но не от горя, а от этой неожиданной, тихой солидарности.

Я пила глинтвейн, чувствуя, как его пряное тепло растекается внутри, оттаивая ту ледяную глыбу, что вросла в сердце.

За окном накатывала ночная стужа. На окнах росли узоры, а мне становилось всё теплее и теплее. До слёз. От того, что у меня есть еще и такая… семья.

Смеялась над старыми фотографиями, которые Лена достала с телефона: я с косичками и в очках, мы все у ёлки в школьном актовом зале. Какими мы были простыми. Какими счастливыми.

Это был побег. Роскошный, сладкий, необходимый побег в то время, когда мир ещё не был разделён на «до» и «после», на «предательство» и «месть». Здесь, в этом кругу, я была просто Алкой. Не наследницей империи, не обманутой женой, а девчонкой, которая когда-то мечтала стать художницей и влюбилась в старшеклассника Игоря, потому что он красиво играл на гитаре.

Не зная ни кто его родители, не зная его банковских счетов и репутации. А просто увидела, послушала как поет. Как руки ходят по струнам и влюбилась. Потому что только так и надо влюбляться на самом деле.

- Помнишь, как ты за ним по пятам ходила? - подколол Серёжа, и все заухмылялись.

- Помню, - тихо сказала я, глядя на огонёк в бокале. - Он тогда «Кукушку» Цоя играл. Мне казалось, это самая глубокая вещь на свете.

Все засмеялись, но смех был добрым. Горьковатым, но добрым. И в этой горьковатой доброте была какая-то очищающая сила.

Но побеги всегда заканчиваются. Из-за плеча Натальи Сергеевны я увидела, как через главный вход, отряхиваясь от снега, с лицом усталого героя, вошёл он.

Игорь.

Он оглядел зал, нашёл меня глазами. Улыбнулся той самой, вымученной, дежурной улыбкой, которую я теперь видела насквозь. О боги. Сколько раз я ее уже видела! Он сделал шаг в мою сторону.

И всё тепло глинтвейна, весь хохот друзей, вся эта хрупкая ностальгия - испарились. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки. На их место вернулась знакомая, тошнотворная пустота. И ярость. Но теперь - тихая, сфокусированная. Я увидела, как по его щеке скользнул блик от гирлянды, и подумала: «Это тот самый свет, что падал на тебя, когда ты целовал её».

Я стиснула зубы и сделала шаг ему навстречу. Между нами пока еще был целый зал людей…