Новогодний забег

Глава 3. Забытая (случайно ли?) зефирка

Макс

Бар «Тайм-аут» встретил меня привычным полумраком и запахом пережаренных крыльев – ароматом, который я бы назвал "ностальгия по студенчеству". Именно поэтому я любил это место – здесь не было ни гирлянд, мерцающих как эпилептический припадок, ни навязчивых новогодних хитов, которые звучат в декабре из каждого утюга, ни улыбающихся официанток в колпаках Санты, чья искренность всегда казалась мне подозрительной. Только темное дерево, приглушенный свет и Денис, уже разливающий по бокалам виски с точностью хирурга, когда я подошел к столику у дальнего угла – нашему постоянному "месту казни".

— Опоздал на семь минут, — проворчал он, отодвигая мне стакан с таким видом, будто это был экспонат музея точных наук. — У тебя обычно секундная точность швейцарских часов. Значит, этот твой "кошмарный декабрь" уже начался?

Я швырнул куртку на соседний стул с такой силой, будто это был ненавистный новогодний галстук, и опустился напротив, чувствуя, как напряжение последних дней давит на плечи тяжестью мешка с подарками.

— Ты даже не представляешь.

— О, представляю, — Денис усмехнулся, складывая пальцы в замок с видом психоаналитика из дешевого сериала. — Ты же ненавидишь всё, что связано с Новым годом, как вампир ненавидит чеснок. Но в этом году у тебя есть дополнительный повод для страданий, да? Какая-то девушка с папкой и манией величия?

Я мрачно хмыкнул и сделал глоток. Алкоголь обжег горло, но не снял раздражение – примерно как попытка заклеить рождественский подарок скотчем.

— Она невыносима.

— Кто, блондинка из кофейни, что делает тебе кофе с корицей в форме сердечек?

— Нет. Организаторша этого проклятого забега. Та самая, что заставила меня фотографироваться в шапке с помпоном размером с её самомнение.

Денис поднял бровь так высоко, что она почти исчезла в линии роста волос.

— А, та самая, которую ты "случайно" сбил в парке? Как говорится, если хочешь познакомиться с девушкой – просто сбей её с ног в прямом смысле слова.

— Я не сбивал. Мы столкнулись. Как два протона в коллайдере, только с менее разрушительными последствиями.

— И теперь ты должен быть лицом её мероприятия, — он рассмеялся так громко, что несколько посетителей обернулись. — Боже, это же идеально. Циник Макс Соколов, рекламирующий благотворительный новогодний забег. Ты хотя бы попытался отказаться? Или твоя принципиальность испарилась, как шампанское в новогоднюю ночь?

Я провел рукой по лицу, вспоминая утро, которое началось с фотосессии и закончилось угрозой судебного иска.

— Она пригрозила написать моему редактору, что я напал на неё.

— Серьёзно? — Денис чуть не поперхнулся своим виски. — И ты, человек, который два года судился с кафе за остывший кофе, повёлся на такой дешёвый шантаж?

— Она выглядела так, будто готова была разорвать меня на месте и украсить моими внутренностями ту самую ёлку.

— Хм. Интересно.

— Что "интересно"?

— То, что ты, обычно такой принципиальный, как немецкий инженер, согласился из-за какой-то истерички с папкой документов.

Я замер, чувствуя, как его слова задевают что-то внутри, как заноза под кожей. Потом резко отхлебнул виски, пытаясь смыть это ощущение.

— Она не истеричка.

— Ого, — Денис сделал глаза круглыми, как новогодние шары. — Уже защищаешь?

— Просто... — я заколебался, подбирая слова, — она бесит. Всё это её "о, давайте сделаем мир лучше", "новогодние чудеса существуют", "люди должны верить в добро". Как будто она живёт в какой-то розовой сказке, где олени летают, а эльфы разносят подарки.

Денис наблюдал за мной с любопытством, затем медленно поставил бокал с театральной паузой.

— Макс. Ты говоришь о ней так, будто она лично украла у тебя последнюю печеньку.

— Она есть.

— Нет. Ты злишься не на неё. Ты злишься на то, что она заставляет тебя вспомнить, что когда-то ты и сам верил во всю эту мишуру.

Я стиснул зубы так сильно, что, кажется, услышал треск эмали. Он знал. Конечно, знал. Денис всегда видел меня насквозь, как рентгеновский аппарат.

— Ден, не начинай.

— Три года, чувак. Три года ты носишь это в себе, как тот самый подарок, который так и не решился вручить.

— Я не ношу.

— Да? Тогда почему до сих пор не можешь зайти в тот ресторан? Почему каждый декабрь превращаешься в Гринча, который ненавидит Рождество?

Молчание повисло между нами, густое, как дым в баре. Я уставился в стакан, где виски отражало тусклый свет, чувствуя, как воспоминания лезут в голову, несмотря на все попытки их затолкать обратно, как нежеланные рождественские открытки в переполненный почтовый ящик.

— Она бросила меня под бой курантов, — наконец выдавил я. — Буквально. Сказала "нам нужно поговорить", а потом, когда часы начали бить, просто вручила кольцо со словами "прости". Как будто эти дурацкие огни, шампанское и всеобщее веселье должны были сделать удар мягче. Как будто новогоднее настроение – это обезболивающее для разбитого сердца.

Денис вздохнул так глубоко, что, казалось, пытался вдохнуть все мои проблемы.

— И с тех пор для тебя Новый год – это не праздник, а день, когда тебе напомнили, что ты недостаточно хорош. Когда весь мир празднует, а ты чувствуешь себя последним идиотом, который поверил в сказку.

— Не психологичь, — я буркнул, но без прежней злости. — Ты звучишь как тот парень из ток-шоу, который всех "исцеляет" за 20 минут эфира.

— Я не психологичу. Я напоминаю, что не все женщины – Лиза. И что не все улыбки – фальшивые, как китайские гирлянды.

Я резко поднял голову.

— Я не думаю, что все женщины – Лиза.

— Но ты ведёшь себя так, будто каждая улыбка, каждое "давай веселиться" – это ложь. Будто за каждым "С Новым годом!" скрывается "А теперь вали отсюда".

— Потому что это и есть ложь! — мой голос прозвучал громче, чем я планировал. Несколько посетителей обернулись, вероятно, ожидая продолжения в духе рождественской мелодрамы. Я понизил тон: — Все эти огоньки, подарки, "самое волшебное время года"... Это просто ширма. Люди надевают маски, делают вид, что всё прекрасно, а потом, когда праздники заканчиваются, снова становятся самими собой – злыми, эгоистичными и...