Новогодний забег

Глава 7. Импровизация

Макс

Конференц-зал отеля «Гранд Европа» напоминал муравейник перед грозой. Журналисты, блогеры, представители спонсоров — все столпились в ожидании шоу, как зрители в цирке перед выходом укротителя львов. Я стоял за кулисами, сжимая в руках листок с заготовленной речью, который Алина вручила мне буквально десять минут назад с таким видом, будто передавала секретные государственные документы.

«Просто прочитай, как есть. Никакой импровизации», — сказала она, поправляя мой галстук с материнской заботливостью и одновременно с выражением дрессировщика, отправляющего тигра в клетку с огненными обручами.

Я взглянул на текст еще раз, и желудок предательски сжался.

«Дорогие друзья! Новый год — это время чудес, и наш забег подарит чудо детям, которые в нем нуждаются!»

Черт возьми. Я скорее согласился бы пробежать марафон в костюме эльфа, чем произнести эту слащавую чушь.

— Готов? — Алина появилась рядом, сияя в своем синем платье, которое облегало фигуру с вызывающей дерзостью и одновременно выглядело невероятно элегантно — типичное колдовство, на которое только она была способна.

— Нет, — честно ответил я, чувствуя, как предательская дрожь пробегает по спине. — Я скорее готов прыгнуть в прорубь голым.

— Отлично, — она улыбнулась своей самой обезоруживающей улыбкой. — Тогда пошли.

Не дав мне опомниться, она буквально вытолкала меня на сцену под оглушительные аплодисменты. Ослепляющий свет софитов ударил в глаза, как удар хоккейной клюшкой, и на секунду я ослеп, потеряв дар речи. В зале воцарилась тишина, напряженная, как тетива лука.

Я посмотрел на злосчастный листок. Потом — на зал, где сотни глаз смотрели на меня с ожиданием, как на пророка, который вот-вот объявит о конце света.

И вдруг понял, что не могу произнести эту слащавую чушь.

С театральным жестом я сложил бумагу пополам и с достоинством сунул в карман, как джентльмен, выбрасывающий вызов на дуэль.

— Когда Алина попросила меня стать лицом этого забега, — начал я, и мой голос прозвучал неожиданно твердо, — я сказал ей, что Новый год — это фальшивый праздник для людей, которые боятся признать, что их жизнь — это бесконечный бег по кругу, как белка в колесе, только без орехов в конце.

В зале воцарилась гробовая тишина. За кулисами Алина застыла, широко раскрыв глаза, словно увидела привидение, одетое как Дед Мороз.

— Я сказал ей, что все эти огоньки, подарки и улыбки — просто попытка скрыть, что ничего не меняется. Что 1 января ты просыпаешься тем же неудачником, каким был 31 декабря, только с похмельем и чувством вины за несбывшиеся обещания.

Кто-то в первом ряду закашлял так громко, что, казалось, пытался выкашлять легкое.

— Но потом я поехал в детский дом. — Я сделал паузу, чувствуя, как в горле встает ком. — И увидел детей, которые верят в чудо не потому, что глупы. А потому, что у них нет другого выбора. Они цепляются за эту веру, как за спасательный круг.

Алина медленно вышла на сцену, словно боясь спугнуть момент, и остановилась в двух шагах от меня, будто между нами было невидимое силовое поле.

— Эти дети бегут не от чего-то. Они бегут к чему-то. К надежде. К шансу. К будущему, которое мы можем им дать. — Я посмотрел прямо в зал, встречаясь глазами с людьми, которые вдруг перестали быть просто безликой толпой. — И если для этого нужно надеть дурацкую шапку и пробежать километр по морозу — черт возьми, я надену эту шапку. И даже притворюсь, что мне нравится, как этот помпон болтается у меня над головой, как маятник, отсчитывающий секунды до моего позора.

Тишина.

А потом зал взорвался аплодисментами, такими громкими, что, казалось, вот-вот рухнет потолок.

Алина стояла, прижав руку к губам. Ее глаза блестели, как те самые новогодние гирлянды, которые я так ненавидел.

— Ты... — она начала, но я перебил, чувствуя прилив странной уверенности.

— Я не закончил. — Я повернулся к залу, жестом призывая к тишине. — И если кто-то из вас думает, что это просто еще одно благотворительное мероприятие для галочки — ошибаетесь. Это шанс доказать, что даже циники вроде меня могут во что-то верить. Хотя бы в то, что один дурацкий забег может изменить чью-то жизнь. И если уж я, профессиональный брюзга, готов на это — то что вам мешает?

Последние слова потонули в овациях, которые, казалось, не закончатся никогда.

Алина схватила меня за руку с силой, достойной олимпийского тяжелоатлета, и потащила за кулисы, где мы наконец смогли перевести дух.

— Ты... — она трясла головой, словно пытаясь стряхнуть невероятность произошедшего. — Ты же должен был просто прочитать текст! Там были цифры, факты, статистика!

— Я не мог, — пожал я плечами, чувствуя странное облегчение. — Моя печень не переваривает столько слащавости за раз.

— Но это было... — она задохнулась, разыскивая подходящее слово. — Идеально. Настоящее. Люди плакали, Макс! Плакали!

Я посмотрел на нее — на ее распахнутые глаза, на губы, которые все еще дрожали от эмоций, на легкий румянец, окрасивший щеки.

— Потому что это правда, — тихо сказал я. — Вся эта ерунда про чудеса... Может, в ней что-то есть.

Она замерла, будто боялась спугнуть момент. Потом вдруг встала на цыпочки — я всегда забывал, какая она маленькая — и быстро поцеловала меня в щеку, оставив на коже жгучее пятно, как от случайной капли спирта на порезе.

— Спасибо, — прошептала она.

И прежде чем я успел что-то ответить — а что я мог сказать? — она убежала, как новогодний фейерверк, оставляя после себя только след яркого света — к журналистам, к спонсорам, к своему идеальному миру, в котором чудеса возможны, а люди действительно становятся лучше.

А я стоял за кулисами, трогая пальцами то место, где только что были ее губы, и думал, что, возможно, она права.

Возможно, чудеса действительно случаются. Особенно под Новый год. Особенно когда их совсем не ждешь.

Особенно когда они приходят в облике темноволосой девчонки с упрямым подбородком и глазами, в которых отражаются все огни самого ненавистного для меня праздника.