Новогодний забег

Глава 11. Тайный сценарий

Алина

Полночь. Я сидела в опустевшем офисе, который в это время суток больше напоминал камеру для допроса с пристрастием. Уткнувшись в экран монитора, где в десяти вкладках одновременно открылись архивы спортивных изданий, я чувствовала себя хакером из дешевого триллера. Только вместо взлома Пентагона — поиск фотографий одного упрямого журналиста.

Кофе в моей кружке остыл три часа назад, превратившись в подобие чернил для перьевой ручки, но я все еще машинально подносила ее к губам, заставляя себя морщиться от горького вкуса и собственного упрямства. На столе передо мной лежал жесткий диск с криво наклеенной бумажкой "Соколов М. Материалы 2018-2023" — наш PR-отдел добыл его у спортивного фотографа за бутылку виски и обещание "никаких неудобных вопросов".

– Нужно что-то настоящее, — сказал мне сегодня утром Марк, представитель главного спонсора, с видом человека, который знает цену всему и ценность ничего. — Не этот ваш гламурный позитив. Люди хотят эмоций. Настоящих. Кровавых, если надо.

Я щелкнула мышкой, которая скрипела от возмущения, и на экране появилась подборка фотографий Макса за последние пять лет. На большинстве — его привычная хмурая маска: Макс на пресс-конференциях (взгляд "убить бы всех"), Макс на финише марафонов (выражение лица "скорее бы это закончилось"), Макс, отвернувшийся от камеры (поза "оставьте меня в покое"). Но мне нужно было другое — словно я охотилась за единорогом в лесу цинизма.

– Где же ты... — я пролистала еще сотню снимков, пока глаза не начали слезиться от напряжения. И вдруг — маленькая папка с пометкой "Зимний марафон 2019", затерявшаяся среди файлов, как иголка в стоге сена.

И вот он.

Макс, пересекающий финишную черту. Лицо красное от мороза, как у пьяного Деда Мороза, глаза слезятся от ветра, но он... улыбается. Не саркастической ухмылкой, не дежурной улыбкой для прессы — а настоящей, широкой, детской улыбкой человека, который только что совершил невозможное и теперь хочет об этом кричать.

Мои пальцы сами потянулись к экрану, будто пытались дотронуться до этого другого Макса. Я никогда не видела его таким. Даже в детском центре, даже с Сашей — там была мягкость, но не эта... радость, будто он только что нашел золотой билет в шоколадке.

– Боже, кто же ты на самом деле? — прошептала я, открывая следующий файл с трепетом кладоискателя.

Фотография загрузки неожиданно прервалась ошибкой. Я щелкнула "Повторить" с яростью обезьяны, долбящей по клавиатуре, но вместо очередного снимка марафона передо мной появилось детское фото: мальчик лет семи в огромных беговых кроссовках (явно на два размера больше), стоящий на пьедестале с золотой медалью. Те же карие глаза, тот же острый подбородок — только без морщин и пятидневной щетины, которая сейчас делает его похожим на бродягу с хорошей стилистикой.

– Что... — я проверила название файла. "Соколов_М_детство_01.jpg". Фотограф явно перепутал жесткие диски или решил подкинуть мне сюрприз.

Сердце забилось чаще, будто пыталось выпрыгнуть из груди и посмотреть остальные фото. Я пролистала дальше: Макс лет десяти с рюкзаком больше его самого (похоже, он собрался покорять Эверест после школы); Макс-подросток, помогающий на финише пожилому бегуну (выражение лица "я не волонтерю, это случайность"); Макс в университетской форме с надписью "Первый курс журфака" (все тот же взгляд "я здесь случайно")...

И тогда идея ударила меня с такой силой, что я вскочила со стула, опрокинув кружку. Холодный кофе разлился по клавиатуре, рисуя абстрактные узоры, но я уже не обращала внимания — в голове крутился готовый сценарий.

"Циник, который на самом деле верит," — я схватила блокнот с оленями (подарок Кати) и начала набрасывать сценарий с энтузиазмом сумасшедшего ученого. — "История не о том, как он разочаровался. История о том, как он продолжает бежать, несмотря ни на что. Как этот упрямый мальчишка с медалью."

Я открыла монтажную программу, которая загружалась со скоростью сонной улицы, и начала собирать ролик. Кадры хмурого Макса сейчас перемежались с теми, где он улыбался — контраст был настолько сильным, что мог бы питать небольшой городок. Его последняя колонка о "фальши новогодних чудес" — с детскими фото, где он верит в Деда Мороза. Его грубые интервью — с кадрами, где он помогает тому самому мальчику с гипсом, склонившись с терпением, которого хватило бы на детсадовского воспитателя.

В три часа ночи я откинулась на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло подо мной, чтобы посмотреть результат. На экране мелькали кадры: мальчик на пьедестале → подросток с рюкзаком → студент на пробежке → Макс сейчас, в нашей дурацкой шапке Санты, которая ему так идет. Музыка нарастала, и в финале появлялась надпись: "Он перестал верить в чудеса. Но чудеса все еще верят в него."

По щекам текли слезы. Я даже не заметила, когда начала плакать — должно быть, от усталости или от того, что в офисе было слишком пыльно.

– Он убьет меня за это, — я вытерла лицо рукавом свитера, оставив на нем следы туши. — Но это правда. Каждый кадр — правда. Даже если он сам забыл.

Телефон на столе завибрировал, подпрыгнув от возмущения. Сообщение от Макса: "Ты еще в офисе?"

Я замерла, будто меня поймали на месте преступления. Как будто он почувствовал, что я копаюсь в его прошлом, как археолог на запрещенном раскопе. Набрала ответ, стирая и переписывая три раза: "Да. Готовлю материал к завтрашней презентации." Без подробностей. Без лжи. Но и без правды.

Троеточие. Он печатает... Остановился. Снова печатает. Я представила, как он там, в спортзале, бьет по беговой дорожке с яростью человека, который бежит от собственных мыслей.

"Я рядом. Выпускаю пар на беговой дорожке. Поднимешься на крышу, если не спишь?"

Я посмотрела на экран — на застывшего в улыбке маленького Макса с медалью на шее, который верил, что мир справедлив, а новогодние чудеса случаются.

"Иду," — ответила я и выключила монитор, оставив ролик несохраненным. Пусть это будет мой маленький секрет. Пока.