Новогодний забег

Глава 12. Благотворительный ужин

Макс

Зал благотворительного аукциона напоминал адское пекло, приправленное тоннами пафоса и дорогим парфюмом. Хрустальные люстры слепили глаза, отражаясь в тысячах бокалов, как будто кто-то специально решил устроить световую пытку для циников. Гул светской болтовни смешивался с приторным ароматом роз, а моя бабочка душила шею с упорством голодного удава, который решил, что моя сонная артерия — это его новогодний ужин.

Я стоял у бара, мрачно разглядывая номер в руке — сорок семь. Ровно столько тысяч уже сбросил какой-то седой бизнесмен, похожий на ожившего манекена из бутика дорогих костюмов, за право поужинать с Алиной. Его взгляд говорил: "Я куплю этот лот, даже если мне придется продать внука".

– Неужели наш циник пришел поддержать благотворительность? — за моей спиной раздался сладкий, как сироп от кашля, голос Дениса. Я обернулся и увидел его в смокинге, который сидел на нем идеально, словно второй слой кожи. Мой же пиджак жал подмышками, будто мстил за все мои грехи, включая те, что я еще не успел совершить.

– Меня заставили. Условие спонсора, — процедил я, кивая в сторону сцены, где Алина в синем платье, переливающемся, как лед под полярным солнцем, вела аукцион. – Она что, вообще не дышит в этом корсете? Или это новый способ медитации — удушье ради просветления?

Денис усмехнулся, потягивая шампанское, которое стоило больше, чем моя месячная аренда:

– Сто тысяч за ужин с мисс Солнечное Настроение! Кто больше?

Рука бизнесмена взметнулась вверх с такой скоростью, будто он боялся, что его опередит собственный подбородок. Алина сияла, как новогодняя елка в центре Таймс-сквер, но я видел, как ее пальцы сжимают молоток — она ненавидела эту часть, где ее выставляли лотом, как последний экземпляр редкой марки на аукционе для коллекционеров.

– Сто десять! — крикнул я прежде, чем мозг успел подключиться к голосовым связкам. Внутренний голос орал: "Что за черт, Соколов?!"

Гул прошел по залу, как волна на стадионе, когда забивают неожиданный гол. Алина замерла, ее брови поползли к линии волос, словно испуганные гусеницы. Денис захлебнулся шампанским, и пена брызнула на его идеальный галстук, оставив пятно в форме Австралии.

– Ты же сказал, тебя заставили...

– Заткнись, — я выпил виски залпом, ощущая, как он прожигает пищевод, словно пытаясь добраться до моего здравого смысла и уничтожить его. Перед глазами стоял тот дурацкий пост, который она сделала про меня — "Герой нашего времени, который боится своего". – Это месть. Дорогая, но справедливая.

– Сто двадцать! — бизнесмен покраснел, как рак после десяти минут в кипятке. Его взгляд говорил мне: "Я тебя сожру, мальчишка".

– Сто пятьдесят. — Мои губы двигались сами по себе, будто одержимые демоном аукционов. В голове стучало: "Ты платишь за ужин с девушкой, которая сводит тебя с ума! Ты официально сошел с ума!"

Алина уронила молоток. Он грохнулся о сцену, усилитель выдал пронзительный визг, от которого у половины зала сжались зубы, а у некоторых, возможно, и другие части тела. Когда подняли молоток, на нем осталась вмятина — точь-в-точь как та, что сейчас образовалась у меня в груди и в банковском счете.

– Триста тысяч от номера сорок семь! — голос ведущего дрожал от восторга, будто он только что стал свидетелем рождения нового Иисуса. — Раз... два... продано!

Аплодисменты. Вспышки камер. Я стоял как идиот, осознавая, что только что заплатил годовой зарплатой за ужин с девушкой, которая сводила меня с ума вот уже который день. В голове пронеслось: "Ну хотя бы не женился. Пока что. Хотя с моей-то логикой..."

Ресторан "Лебедь" был пуст — Алина договорилась о приватном ужине, вероятно, предвидя, что мне понадобится пространство для панической атаки. Мы сидели у камина, между нами — три свечи (почему всегда три? Почему не четыре или пять? Это же не святая троица!) и море неловкости размером с Тихий океан. Официант только что принес первое — тыквенный крем-суп с трюфелями, который я не стал бы есть даже под дулом пистолета, заряженного золотыми пулями.

– Ты проиграл сам себе, — Алина разломила хлебную палочку с таким треском, будто это были кости моей гордости. – В прямом смысле. Эти деньги идут в твой же фонд для детского центра.

Я отпил вина, стараясь не скривиться, как человек, которого заставляют пить уксус.

– Я знаю.

– Тогда зачем? — Она наклонилась, и платье опало, открывая шрам на ключице — тонкую белую нить, похожую на след от падающей звезды. Никогда не замечал его раньше. Теперь он не давал покоя, как незаконченная фраза в хорошей книге.

– Хотел посмотреть, как ты изображаешь хорошую мину при плохой игре. — Я ткнул ложкой в суп, создавая мини-цунами в тарелке. – Но, кажется, проиграл дважды. Теперь я еще и должен детям.

Она рассмеялась — настоящим, грудным смехом, от которого по моей спине пробежали мурашки, словно маленькие лыжники, решившие устроить чемпионат по моим позвонкам.

– Боже, ты невыносим. Ты ненавидишь благотворительные ужины, ненавидишь французскую кухню... — она указала на мою нетронутую тарелку, — ...и явно ненавидишь меня. И все равно потратил триста тысяч, чтобы сидеть здесь.

Огонь в камине отражался в ее глазах, превращая их в два золотых обруча, в которые мне хотелось провалиться, как в черную дыру, из которой нет возврата. Я вдруг понял, что хочу запомнить этот момент — ее смех, отблески пламени на сережках, то, как она облизывает губы после вина, будто пробуя вкус собственной победы.

– Мой отец ушел от нас под Новый год. — Она сказала это так просто, будто сообщала, что завтра будет дождь. – Мне было семь. Он пообещал вернуться с подарком и... просто исчез. Как фокусник в плохом шоу.

Ложка замерла у моих губ.

– И поэтому ты...

– ...поэтому я люблю этот праздник? Да. — Она провела пальцем по краю бокала, оставляя след на хрустале. – Каждый год я украшаю все вокруг, словно говоря: смотри, папа, как нам хорошо без тебя. Вот тебе и Новый год.