Новогодний забег

Глава 18. Несанкционированный подкаст

Алина

Декабрьское утро встретило меня не привычным снегопадом, а ледяным дождем, который стучал по подоконнику, словно назойливый курьер, требующий немедленной расплаты. Капли, замерзая на лету, превращались в крошечные кристаллы, создавая на асфальте опасную кашу из воды и льда — идеальное начало дня, если ты мечтаешь сломать шею по дороге на работу.

В офисе царил ураган. Буквально. Моя обычно невозмутимая ассистентка Катя ворвалась в кабинет, напоминая торнадо в миниатюре. Ее глаза были круглыми, как новогодние шары, а руки сжимали планшет так крепко, будто это была последняя бутылка воды в пустыне.

— Ты уже слышала это?! — ее голос достиг такой высоты, что, кажется, разбилось парочку хрустальных бокалов в соседнем кабинете.

На экране красовался злосчастный заголовок: "Соколов LIVE: Почему я бегу за этих детей". Дата выпуска — сегодня, 6:30 утра. Без нашего лого. Без согласования. Без моего ведома.

— Пре-крас-но, — прошипела я, разрывая слова на куски, как рождественскую индейку.

Палец сам нажал play, и из динамиков полился его голос — тот самый, бархатистый, с легкой хрипотцой, который он обычно приберегал для особых репортажей:

— Они просят не последний айфон. Они просят, чтобы папа перестал пить. Чтобы мама выздоровела, чтобы их наконец забрали...

Мои ногти впились в лакированную поверхность стола. Это были цитаты из закрытой презентации для спонсоров! Той самой, что я показывала ему... вчера вечером, когда он клятвенно обещал, что "эти душещипательные истории" его не интересуют.

Катя дышала так часто, будто только что пробежала марафон:
— Он использовал историю Саши. И Вовы из второй группы. И... — ее голос сорвался, — боже, это же запись голоса той девочки в розовой шапке!

Мое сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки и лично придушить Соколова. Я лихорадочно листала описание. Подкаст уже вышел на всех платформах, 50 тысяч прослушиваний за два часа. Хэштег #БегуЗаТебя расползался по соцсетям, как сплетня в женском коллективе.

Дверь распахнулась с такой силой, что картины на стене дрогнули. В проеме стоял мой кузен Сергей — юрист и профессиональный паникер. Его обычно загорелое лицо было белее офисного принтера, а галстук болтался, как петля на виселице.

— Ты в курсе, что твой циник только что нарушил: а: договор о конфиденциальности, б: закон о персональных данных, в: все мои представления о профессиональной этике, и, наконец г: мое спокойствие!

— Где он? — я схватила куртку, не обращая внимания на треск шва.

— В своей студии на Мясницкой. Но Алина...

Я уже мчалась по лестнице, не дожидаясь лифта. Двадцать этажей вниз — отличная разминка для того, чтобы хорошенько разозлиться.

Ледяной дождь хлестал по лицу, когда я выскочила на улицу. Такси ехало так медленно, будто водитель получал премию за каждую минуту моего мучения.

Каждая фраза из подкаста жгла сознание:
— Когда ребенок просит у Деда Мороза не игрушку, а чтобы мама перестала плакать...

Я стиснула зубы. Это было из моего выступления на прошлой неделе! Того самого, что он "случайно" записал на диктофон!

Студия оказалась маленькой комнатенкой с черными стенами — типичное логово затворника. Дверь была приоткрыта, будто меня ждали. Я ворвалась внутрь, с размаху ударив дверью о стену.

Макс сидел за пультом, освещенный синим светом монитора. На столе — распечатанные фотографии детей из центра. И... моя фирменная ручка? Та самая, с надписью "Лучший организатор", которую я "потеряла" на прошлой встрече?

— Ты! — мой крик, вероятно, вывел из строя пару микрофонов.

Он обернулся с той самой ухмылкой, которая сводила меня с ума с самого первого дня.

— Алина. Как неожиданно.

— Ты использовал конфиденциальную информацию! — голос предательски дрогнул.

Он поднял руку, будто останавливая движение на перекрестке:
— Все имена изменены. Никаких нарушений.

— Но это мои истории! Мои дети! — я швырнула в него планшетом. Он поймал его одной рукой, не моргнув.

— Наши истории, наши дети, — поправил он. — И да, твои слова. Самые честные.

Я заметила на стене монтажный лист с пометками: "Уточнить у Алины даты", "Перепроверить статистику с А.", "Спросить про этот момент".

— Ты... советовался бы со мной? — голос звучал неожиданно хрипло.

Он открыл папку "Черновики". Десятки версий. Последняя правка — сегодня, 4:17 утра.

— Первую версию я записал сразу после вчерашней встречи, — его пальцы скользили по клавиатуре. — Переделывал пять раз.

На экране всплыла запись — его голос, но другие слова:
— Когда она впервые притащила меня в этот центр...

Я застыла. Это было... про нас. Про нашу первую встречу. Про то, как он ворчал. Как дети его растопили.

— Почему... — ком в горле мешал говорить. — Почему без меня?

Он встал. Так близко, что я почувствовала запах его одеколона — древесный, с нотками чего-то пряного.

— Потому что если бы ты была здесь, я не смог бы сказать главного.

Он нажал play. Его голос звучал иначе — сломанно, искренне:
— Я бегу за них. Но еще я бегу за нее. За ту, кто научила меня снова верить...

Я подняла на него глаза. Его пальцы замерли на клавиатуре.

— Это... не должно было выйти. Это черновик.

— Но ты выпустил другой, — прошептала я.

— Потому что струсил. Как последний трус.

Ледяной дождь стучал по окошку. А я вдруг заметила — он был босиком. И в той же одежде, что вчера.

— Ты слушала до конца? — он повернул монитор.

Я покачала головой.

— Последняя минута. — Он прокрутил запись.

Эфирная версия заканчивалась неожиданно:
— Все истории рассказаны с разрешения детей и опекунов. Алина, если ты это слышишь — да, я получил все согласия. Нет, я не нарушил твои правила. И да... — пауза, — я все еще храню тот дурацкий значок.

— Когда ты успел...

— Вчера. Пока ты была на ужине со спонсорами. — Он осторожно взял мою руку. — Я не мог украсть у тебя это. Ты... слишком важна.