Новогодний забег

Глава 20. Разбитый торт и другие улики

Алина

Дверь моей квартиры захлопнулась за нами с такой силой, что дрогнули даже фотографии в рамках на стене. Но мамин голос, словно заевшая пластинка, продолжал звучать у меня в голове:

"Он же явно в тебя влюблен!"

Я резко развернулась к Максу, который стоял, аккуратно расставляя туфли у порога — этот человек, способный одним взглядом довести редакцию до нервного тика, снимал обувь с трогательной аккуратностью, будто разминировал бомбу.

— Прости за это. Она всегда так... — я замялась, размахивая руками, как будто отгоняла назойливых мошек.

— Вмешивается? — Он поднял глаза, и в них мелькнула та самая редкая улыбка, от которой у меня перехватывало дыхание. — Я заметил.

Я хотела ответить что-то остроумное, но в этот момент из сумки выскользнул контейнер с остатками торта и грохнулся на пол с душераздирающим звуком. Кремовый "Медовик" — любимый десерт Макса, как выяснилось за ужином — растекся по паркету жалкой лужей, напоминающей мои планы на вечер.

— Чёрт! — Я присела, собирая куски, но пальцы предательски дрожали. — Мама специально завернула его нам...

— Потому что я "явно влюблен". — Макс опустился рядом, его плечо тёплым грузом коснулось моего. — Не переживай, я и так объелся, как удав на рождественском ужине.

Я подняла взгляд. Он был так близко, что я разглядела золотистые искорки в его карих глазах — будто кто-то рассыпал там солнечные зайчики. И следы усталости — тонкие морщинки у глаз, которых раньше не замечала.

— Ты... запомнил, что отчим любит коньяк, — пробормотала я, подбирая очередной кусок торта, который упорно рассыпался в руках.

— Ну да. — Он пожал плечами, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Это же очевидно.

— Нет. — Я ткнула в его сторону вилкой, которую подобрала с пола. — Не очевидно. Обычные люди не запоминают такие детали с первого раза.

Он замер, потом медленно вынул вилку из моей руки с выражением человека, разоружающего террориста.

— Я не обычный.

— Вот именно! — Я вскочила, оставив его сидеть среди крошек, как преступника на допросе. — Ты то игнорируешь мои правила, то на ужине с моими родителями ведёшь себя как... как...

— Как что? — Он поднял бровь, и эта чёртова бровь снова сыграла против меня.

— Как будто тебе не всё равно!

Тишина повисла между нами плотнее, чем мамин тортовый крем на паркете.

Макс поднялся, отряхивая брюки с преувеличенной тщательностью.

— Может, потому что мне и правда не всё равно?

Сердце ёкнуло, как дверца старого шкафа.

Он сделал шаг ко мне, и вдруг всё вокруг словно потеряло резкость — остался только он, его дыхание, пахнущее кофе и чем-то ещё, что я не могла определить, но что сводило меня с ума.

— Я должен идти, — прошептал он, но не сделал ни шагу к двери.

— Должен, — кивнула я, но мои руки сами потянулись к нему.

Его пальцы осторожно коснулись моей щеки, будто боялись раздавить хрупкую бабочку.

— Алина...

И тогда я поняла — больше не могу. Встав на цыпочки, я притянула его к себе.

Наши губы встретились неуверенно, почти неловко, но через мгновение он ответил мне с такой страстью, что у меня подкосились ноги. Его руки обхватили мою талию, прижимая так близко, что я чувствовала, как бьётся его сердце — часто, неровно, в такт моему.

Когда я с трудом оторвалась от него, он смотрел на меня с таким выражением, будто я была единственным светом в кромешной тьме.

— Я... правда должен идти, — его голос звучал хрипло. — Иначе я не уйду никогда.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он взял свою куртку, но у двери обернулся:

— Завтра?

— Завтра, — прошептала я.

И только когда дверь закрылась за ним, я смогла перевести дыхание.

После его ухода я устроила настоящий дознание самой себе.

Я увеличила снимок, который мама сделала тайком. Макс сидел, склонившись над тарелкой с видом дегустатора мишленовского ресторана, но его взгляд... Он смотрел на меня. Не на еду. Не на родителей. На меня. С тем выражением, которое я раньше видела только у него в студии, когда он работал над чем-то действительно важным.

Когда мама спросила о десерте, я даже рот не успела открыть — Макс сказал: "Алина любит "Прагу", но мне больше "Медовик". Как?! Когда я ему это говорила?! Я перерыла в памяти все наши разговоры — нет, точно не было!

В машине по дороге к родителям случайно заиграла "моя" песня — та самая, про которую я упомянула мельком когда-то однажды. Когда я удивленно подняла бровь, Макс сделал вид, что это совпадение, но уши у него покраснели, как сигнальные огни.

Я схватила телефон и набрала Лену с такой скоростью, будто от этого зависела жизнь.

— Ну что, как ваш "фальшивый" ужин? — Лена сразу начала со смеха, который звучал слишком самодовольно.

— Он запомнил, что отчим любит коньяк, — выпалила я. — И что я терпеть не могу изюм в выпечке. И как звали мою первую собаку!

— Вау. Он или психопат, или влюблен, — философски заключила Лена. — Или психопат влюблённый.

— Мы коллеги! — попыталась я защититься, но голос предательски дрогнул.

— Коллеги не запоминают детали про собак двадцатилетней давности, — убийственно констатировала Лена. — Особенно такие коллеги, которые "терпеть не могут сантименты".

Я плюхнулась на диван, закрыв глаза. В голове крутился один вопрос:

— Лен, что мне делать?

— Признать, что ты тоже в него влюблена? — предложила она с убийственной простотой.

— Я не...

— Алина. — Голос Лены стал серьёзным. — Ты только что позвонила мне в два часа ночи, потому что парень запомнил, какой торт ты любишь. Давай без дураков.

Я потянулась к фото на столе — тому самому, с ужина. На снимке Макс смотрел на меня с такой сосредоточенностью, будто я была последней загадкой во вселенной.

— Он смотрит на меня, как на...

— Как на что?

— Как на последнее новогоднее чудо, — прошептала я, чувствуя, как глупо это звучит.