Новогодняя Ирония Судьбы

Глава 9

Валентин Сергеевич включил электрический чайник. Взял две керамические кружки — свою белую с кофейными подтёками и её синюю в горошек.

Процесс заваривания прошёл в молчании. Он придвинул свой стул к её столу, соблюдая дистанцию, словно подсудимый на допросе.

- Спасибо, - сказала Валентина Петровна. Она взяла бумажную салфетку, положила её на стол и поставила чашку точно в центр.

- Не за что. Такая редкость - ваше "спасибо".

Он пил, шумно втягивая воздух, чтобы остудить чай. Она - маленькими, точными глотками, глядя в окно, где уже зажигались вечерние огни.

- Уныло как-то, - констатировал он, вертя кружку в руках. - Может, поговорим?

- Знаете правило…

- Знаю, знаю. «Когда я ем, я глух и нем». Но мы же пьём чай. Грех не поболтать.

И он, сам того не ожидая, начал тихонько насвистывать. Сначала просто мелодию, бродящую в голове. Потом мелодия обрела форму, чёткость, и в тишине кабинета зазвучали первые такты "Расплескалась синева…".

Валентина Петровна замерла. Чай так и остался у неё на полпути ко рту.

- Что? - спросила она.

- А? - он обернулся, перестав свистеть. - Песня… "Голубых беретов". Красивая. Люблю её.

- Откуда вы её знаете? - она поставила кружку.

- Все знают. Она же… красивая, - он пожал плечами, смутившись под её пристальным взглядом. - Про небо, про братство… Мелодия душевная. Иногда, когда совсем тоскливо, напеваю. Вы же не против?

Он уже приготовился к взбучке, но её не последовало. Валентина Петровна медленно, будто соображая, откинулась на спинку кресла.

- Мой отец служил в ВДВ. Эта песня… У нас дома она звучала всегда. В День десантника, в его день рождения, на восьмое марта, да и каждый день. Считайте, моя колыбельная.

Он не нашёл, что сказать. Просто смотрел на неё, и впервые за два года увидел не Валентину Петровну, Женщину-Калькулятор, а просто женщину, у которой где-то есть отец и воспоминания.

- Он рассказывал байки, - продолжила она. - Про дикобразов, верблюдов… пели эту песню, чтобы не уснуть и не загрустить. Мои любимые сказки на ночь.

- Круто, - искренне выдохнул Валентин Сергеевич. - А мой дядя в стройбате служил. Тоже баек насочинял… но больше про весёлую службу. Правда, часть - вымысел. Но я тоже слушал.

- Отец говорил: десантура - это состояние души. И песня эта… она про это.

Они снова замолчали. И Валентин Сергеевич начал петь уже словами. Тихо, сбиваясь, но старательно:

"Расплескалась синева, расплескалась, по тельняшкам разлилась…"

И тут, к его изумлению, она начала петь с ним, глядя на него.

Они допели припев. Он сиял. Её же лицо оставалось серьёзным.

- Вот в кого вы, Валентина Петровна, генеральша-то. Батины гены!

Он рассмеялся. Заразительно, по-детски громко, от всей своей наболевшей, глупой души. Сделал большой глоток чая, чуть не поперхнулся, и смех вырвался с новой силой. А капли чая, как в замедленной съёмке из "Матрицы", полетели на Валентину Петровну.

Валентина Петровна не дёрнулась. Она остолбенела. Её глаза стали круглыми, как две пятирублёвые монеты. Процессор дал сбой. На лице - чужая биологическая жидкость. Результат недостойного, животного смеха.

Он, видя её лицо, фарфорово-белое и неподвижное, захохотал ещё сильнее, уже почти истерично. Смех был единственным выходом из нарастающего ужаса - и в этой ситуации единственным доступным ему оружием.

Она медленно поставила свою белую кружку на стол. Потом её рука двинулась к сумке.

Он замолк. Уже приготовился, что она сейчас достанет кирпич или повторит действия, о которых говорили коллеги, пока они сидели под столом.

Но… она вынула маленький, отглаженный носовой платок. Белый, с синей тонкой каймой. Развернула его. Поднесла к лицу. И вытерла сначала одну бровь, потом другую. Платок она аккуратно сложила испачканной стороной внутрь и положила на край стола.

Потом её рука снова потянулась к кружке. Не своей, а его. Поднялась со стула. И вылила остаток ему на голову.

Сладковатый поток хлынул по его пробору, залил лоб, закапал за воротник рубашки. Он ахнул, но не двигался, просто сидел, обалдевший, с чайным пакетиком, прилипшим ко лбу.

- Чайная змея вы, - пробормотал он. - А не женщина. И уж точно не генеральша.

Она так же спокойно, будто только что подписала важный акт, поставила пустую кружку на его стол. Потом её рука снова нырнула в сумку. И вынырнула с рулоном бумажных полотенец.

- У вас что там, склад хозяйственный, а не сумочка? - прохрипел он, вытирая лицо ладонью.

Она не ответила. Молча разорвала целлофан, отмотала три отрезка, сложила их в аккуратную плотную салфетку и вытерла лужу чая на столе. Скомкала, бросила в тот же пакет, где лежали обломки его мира.

Села, поправила пиджак, взяла свою белую кружку, отхлебнула. Её лицо снова было маской безупречного, ледяного спокойствия.

- Что ж, - произнесла она ровно, глядя на чайную каплю, сползающую по его виску. - Синева, как я погляжу, не только расплескалась. Она у вас, Валентин Сергеевич, теперь по волосам течёт. Очень символично. Прямо гимн вашему состоянию.