Новогодняя Ирония Судьбы

Глава 14

Валентина Петровна смотрела на его руку. Всё стало странным, перевёрнутым с ног на голову. Человек, которого она на дух не переносила, вдруг стал единственным якорем в этом море темноты и дрожащего света. Она всегда думала, что он - бестолочь. Пустота, поглощающая порядок. А сейчас он казался другим. Ранимым. Добрым. Неуклюже-нежным.

Она протянула руку.

Он улыбнулся и обхватил её за талию. Смотрел на неё. "Разговор с портретом" закончился, и в тишине на секунду повисло только их дыхание. А потом из того же телефона хлынули первые мощные, эпичные аккорды новой песни. Англоязычный трек "With You Til The End".

Музыка была другой - не ностальгической, а решительной, полной драмы. И в голове у неё заплясали не образы неба и братства, а обрывки их ссор. Её крик: "Отчёт!" Его виноватая ухмылка. Летящая линейка. Чай, стекающий по его лицу. Калейдоскоп ярости и абсурда.

И под эту музыку, под звуки их собственного хаоса, он прижал её к себе и повёл. Не в вальсе, а в каком-то своём, медленном, почти гипнотическом ритме. Свечи отбрасывали на стену одну большую, единую тень, где уже невозможно было разобрать, где он, а где она.

Его руки крепко держали её за талию. Дыхание сбивалось. Она не сопротивлялась. Впервые в жизни - осознанно, пусть и со стыдной дрожью внутри, - она разрешила кому-то управлять собой. Дала слабину. И, к собственному изумлению, ловила кайф от этого падения. От этой потери контроля над телом, над ситуацией, над собой. Было страшно. Было стыдно. И было невыносимо правильно.

- Не волнуйтесь, - прошептал он, и губы почти коснулись её виска.

- Признаюсь, это мой первый танец после выпускного, - выдохнула она, закрыв глаза.

- Мой тоже. Я давно не танцевал… вот так…

Его рука медленно поползла вверх вдоль её спины, скользнула по плечу, коснулась шеи и наконец, задержалась на её щеке. Она не отпрянула. Открыла глаза и смотрела на него. Мурашки пробежали по всему телу, от макушки до пяток.

Музыка нарастала, приближаясь к кульминации. Из телефона растекались слова, которые вдруг обрели прямой, буквальный смысл:

Я возьму эту боль на себя…

Я буду с тобой до самого конца…

Сквозь огонь и дождь…

Я буду твоей силой…

И на самом пике, на мощном ударе барабанов, он второй рукой крепче прижал её к себе и впился в её губы...

Поцелуй был не жадным и не неистовым. Он был… точным. Нежным, но твёрдым. Выверенным, как строка в отчёте. И хвала всем цифрам и законам экономики, она, Валентина Петровна, обняла его за шею, вцепилась пальцами в колючую шерсть жилета и ответила.

Оставив все протоколы, все сомнения, весь "внутренний реестр" там, в темноте, за кругом их личного, горящего острова.

Он остановился, прижавшись лбом к её лбу. Дышал тяжело.

- Валюша… - прошептал он, поглаживая её спину. Это слово вырвалось само, минуя все фильтры.

- Валентин… - она остановилась, потому что как можно после такого назвать его "Сергеевичем"? - Песня… красивая…

- А я думал, ты скажешь про наш танец и…

- И мне понравилось.

Валентин Сергеевич снова прижал её к себе и поцеловал. Уже не выверенно, а с той самой удивлённой жадностью, которую он в ней разбудил. Он и не думал, что в этой женщине, за семью печатями правил и распоряжений, скрывается столько страсти.

Она, словно гоночная машина, сорвавшаяся с цепи, сама вела поцелуй теперь, впиваясь в его губы, в его жилет, в него самого, как будто хотела за один миг наверстать все годы строгости и одиночества.

Валентина Петровна никогда не мечтала о мужчине, но сейчас не могла остановить себя. Женские, запретные «штучки» бушевали в крови, разливаясь по телу жаркими волнами. Он был первым мужчиной, который коснулся её губ не в робком, школьном поцелуе, а в страсти, которую она в себе отрицала.

Его руки начали расстёгивать пуговицы её пиджака. Она продолжала целовать его, теряя остатки рассудка в этом сладком, новом ощущении. Ему стало невыносимо жарко в дурацком жилете, да и она сама оказалась огненной.

Жар поцелуя мурашками бежал по коже. Он возился с большой, тугой пуговицей, и в его мозгу проскочила мысль: "Давно… давно не раздевал…"

Он отпрянул от неё на мгновение, стянул с себя жилет, швырнул его на пол и снова прижал её к себе. Господи, вот это поворот. Неужели сон?

Валентина Петровна, вся ещё в изумлённом потрясении от собственной смелости, вдруг начала осознавать. Не чувства - факты.

Его руки на её спине. Его дыхание. Её расстёгнутый пиджак. Медленно, как сторожевой механизм, в голове завыла тревога. Откуда-то из глубин памяти всплыл голос отца, подтрунивавший над её девичьей суровостью: "Ах, Валя, Валя, шальная ты императрица! А сама-то твердила: "Никаких мужчин!""

Только сейчас в этих словах прозвучал не мягкий юмор, а холодный, отрезвляющий укор. И тут же, как наложенная проекция, в сознании всплыло строгое, улыбающееся лицо Леонтьева с календаря, будто говорящее: "И это ты мне про него жаловалась? Ох, Валентина Петровна…"