Новогодняя ловушка для двоих

Глава 2. Холодная война

Я стоял посреди гостиной, скрестив руки на груди, как раздражённый директор школы, застукавший учеников за рисованием неприличных картинок на партах. Моя поза излучала такое неодобрение, что даже воздух вокруг казался наэлектризованным. Холодный, как январский ветер, взгляд скользнул по вороху праздничного декора, который эта... эта Софья вытряхивала из сумок с энтузиазмом белки, объевшейся новогодних пряников. Каждое её движение сопровождалось звоном колокольчиков и хрустом мишуры – звуками, от которых у меня непроизвольно сжимались кулаки.

Особенно меня впечатлила коробка с гирляндами, мигающими всеми цветами радуги, словно новогодняя ёлка в эпилептическом припадке после десяти коктейлей "Секс на пляже". Эти мерцающие провода выглядели настолько вызывающе, что, казалось, вот-вот запоют "В лесу родилась ёлочка" хором подвыпивших снеговиков.

— И что это? — я ткнул пальцем в коробку, будто это была подозрительная посылка с биологическим оружием. Мой голос звучал так, словно я только что обнаружил в своём холодильнике труп Деда Мороза.

— Украшения, — ответила она, не отрываясь от распаковки стеклянных шаров, которые переливались, как мыльные пузыри, пойманные в момент нарциссического самолюбования. Её пальцы бережно извлекали каждый шар из упаковки, словно это были артефакты древней цивилизации, а не дешёвый китайский ширпотреб. — Вы же не думали, что я оставлю дом в таком унылом виде?

Я окинул взглядом комнату — строгие деревянные панели, камин, отполированный до зеркального блеска, минималистичные светильники, холодные, как взгляд бухгалтера в конце квартала. Идеальный интерьер, если, конечно, вы не фанат праздников и человеческого тепла.

— Он не унылый. Он нормальный, — процедил я, мысленно уже представляя, как эти дурацкие шары случайно падают и разбиваются о каменный пол.

— Ну конечно, — фыркнула Софья, водружая на стол фигурку снеговика с таким выражением лица, будто он только что узнал цену на бензин, — если вам нравится атмосфера "офис стоматолога в девяностых". Особенно этот камин — просто мечта мизантропа. Можно сразу повесить табличку "Здесь умерло веселье".

Я закусил губу так сильно, что, казалось, вот-вот прольётся кровь. Господи, дай мне терпения. Или виски. Лучше виски. Но только не мятный ликёр, как в прошлом году... Эта мысль вызвала у меня непроизвольную гримасу, будто я только что съел конфетку «кислинка», которая продавалась в каждом ларьке моего детства.

— Ладно, — сказал я, стараясь говорить максимально спокойно, как сапёр, разминирующий бомбу с подарками. — Давайте установим правила.

— О! — Софья хлопнула в ладоши, будто ей только что предложили бесплатный шоппинг в новогодней распродаже. Её глаза сверкали с таким энтузиазмом, что могли бы заменить одну из её же гирлянд. — Я люблю правила. Особенно когда их можно игнорировать!

— Во-первых, никаких гостей, — начал я, игнорируя её реплику, как игнорируют спам-письма о выигрыше миллиона.

Она надула щёки, как рыба-фугу, готовящаяся к атаке. Её пальцы сжали рождественский венок так крепко, что несколько иголок посыпались на пол, словно маленькие зелёные предатели. Вообще странно, конечно, вешать католические рождественские венки в атеистический праздник Новый год, ну да ладно… Она в целом вся странная, эта Софья, — подумал я.

— Но моя семья…

— Никаких гостей, — повторил я, делая ударение на каждом слове, будто объяснял правила выживания в зомби-апокалипсисе особо тупому выжившему. Мой взгляд при этом говорил: "Я не шучу, и если нужно, я заколочу входную дверь гвоздями".

Софья закатила глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот застрянут у неё в черепе, но промолчала, ограничившись тем, что с силой воткнула в венок ещё одну красную ленточку.

— Во-вторых, — продолжил я, — тишина после десяти вечера.

— А если мне захочется петь новогодние песни в полночь? — спросила она с невинным выражением лица, которое явно скрывало дьявольскую радость.

— Тогда я лично засуну вам в рот этот венок, — ответил я, указывая на рождественское украшение, которое выглядело так, будто его сплели из ёлочных иголок и наивных надежд.

Она прикрыла ладонью грудь с театральным ужасом, словно я только что предложил ей продать почку на чёрном рынке.

— Боже, какой грубый! Вы что, впитали весь дух праздника через фильмы про Гринча?

— В-третьих, — я проигнорировал её выходку, как игнорируют попрошаек у метро, — кухня — нейтральная территория.

— То есть мы не можем там пересекаться? — Софья склонила голову набок, как сова, пытающаяся понять, почему этот странный человечек не хочет праздника.

— Можете. Но если ваши пряничные человечки пересекут эту линию, — я провёл воображаемую черту на столе, будто это была граница между Северной и Южной Кореей, — они будут считаться нарушителями и немедленно депортированы в мусорное ведро.

Софья склонила голову набок, как собака, услышавшая странный звук из динамика "Умной колонки". Её нос сморщился, будто она только что понюхала просроченный оливье.

— Вы всегда такой… драматичный? Или это специально отрепетировано к Новому году?

— Только когда меня заставляют делить дом с новогодним эльфом. Или гномом. Как больше нравится, — парировал я, мысленно уже представляя, как выбрасываю всю эту мишуру в первый же снегопад.

Она рассмеялась, и этот звук, звонкий и беззаботный, как колокольчик на шее у кота, почему-то раздражал меня ещё больше. Казалось, каждый её смешок — это маленький гвоздь в крышку гроба моего спокойствия.

— Ладно, ладно, — подняла руки Софья, будто сдаваясь в плен, но её глаза лукаво блестели. — Правила приняты. Но! — она ткнула пальцем в воздух, словно пыталась проткнуть невидимого врага, — у меня тоже есть одно условие.

Я насторожился, как кот, увидевший пылесос. Моя спина непроизвольно выпрямилась, готовясь к худшему.

— Какое? — спросил я, чувствуя, как в горле застревает комок предчувствия беды.