Новогодняя ловушка для двоих

Глава 5. Глинтвейн и откровения

Я сидел у камина, разглядывая бутылку вина, которую мы «заработали» в подвале, как будто это был трофей после битвы с призраком-троллем. Этикетка, покрытая вековой пылью, гласила «Шато де Страдания» — весьма подходящее название для сегодняшнего вечера. Вино выглядело так, будто его разливали еще во времена, когда люди верили, что земля плоская, а Новый год наступает от удара колокола по голове.

За моей спиной Софья возилась на кухне с таким энтузиазмом, будто готовила не глинтвейн, а зелье для воскрешения рождественского духа в моей черствой душе. Периодически раздавались звуки падающей посуды, шипения чего-то запретного и её бормотание, больше похожее на шаманские заклинания, чем на кулинарные инструкции.

— Эй, циник! — донёсся её голос, перекрывая звук очередной кастрюли, падающей с грохотом, достойным оползня. — У вас есть апельсины?

— Нет.

— Корица?

— Нет.

— Гвоздика?

— У меня нет «нарконабора для рождественских гномов», если ты об этом, — пробормотал я, разглядывая бутылку, которая, кажется, смотрела на меня с укором, словно осуждая моё неумение радоваться жизни.

Из-за угла вылетело кухонное полотенце (с оленьими рогами, конечно же, потому что обычные полотенца — это слишком скучно) и шлёпнулось мне в лицо с поразительной точностью снайпера.

— Зато есть чувство юмора. Прогресс! — Софья появилась в дверях с подносом, который явно не выдержал бы ещё одной кружки. — Но раз уж вы украли наше вино, придётся пить мой фирменный глинтвейн. Секретный рецепт — добавляю слезу одинокого волка и щепотку сарказма.

Она поставила передо мной кружку, от которой потянулся такой пряный аромат, что даже мои циничные ноздри непроизвольно расширились, предав все мои принципы.

— Это что? — я покосился на подозрительно красно-коричневую жидкость, которая пузырилась, словно живая.

— Лекарство от плохого настроения. Клинически испытано на буках и мизантропах, — Софья плюхнулась в кресло напротив, поджав под себя ноги в дурацких носках с оленями, которые, кажется, подмигивали мне. — Пейте, не бойтесь, я не отравитель. Хотя...

Я скептически пригубил — и мои брови сами собой поползли вверх, как будто пытались сбежать с моего лица. На вкус это было... чертовски сносно. Как будто кто-то поджег новогодний базар и собрал дым в кружку, но в хорошем смысле.

— Ну? — она подперла подбородок рукой, глядя на меня с ожиданием щенка, который только что принёс мячик и теперь ждёт похвалы за разрушенную мебель.

— Сойдёт.

— Ого! — Софья захлопала в ладоши так громко, что Боня наверху залаял в ответ, а где-то в доме, кажется, упала ваза. — Почти комплимент! Это же прогресс! Скоро вы будете петь рождественские гимны и обнимать незнакомцев!

Она засмеялась, но вдруг замерла, уставившись в окно с видом первооткрывателя снежного континента.

— Ой, смотрите!

За стеклом кружились снежинки — толстые, пушистые, как вата после того, как её потрогал Боня. Они падали с таким усердием, будто кто-то на небесах устроил подушку бой и проиграл.

— «Будет снег», — говорили они. «Лёгкий снежок», — говорили они, — пробормотал я, но без привычной горечи. Глинтвейн явно начинал своё чёртово дело, размягчая мою оболочку цинизма, как Боня — мои тапочки.

Повисло молчание, нарушаемое только потрескиванием поленьев (которые, кстати, были сложены в идеальном порядке, пока Софья не решила, что это «слишком уныло») и моими попытками не признать, что этот глинтвейн действительно хорош.

— Почему вы всё-таки его ненавидите? — неожиданно спросила Софья, укутываясь в плед с узором из ёлочек. — Новый год, я имею в виду. Кроме очевидного «я ненавижу всё весёлое и пушистое».

Я замер, потом медленно повертел кружку в руках, чувствуя, как алкоголь размягчает мою привычную броню.

— Лика. Моя бывшая. Ушла 31 декабря ровно в полночь, — я сделал театральную паузу, — под бой курантов и аплодисменты наших друзей. Сказала, что я «слишком холодный». Прямо как в дешёвом рождественском фильме, где главный герой в конце обретает любовь и веру в человечество.

Софья скривилась, будто сама почувствовала этот удар, и потянулась за моей кружкой.

— Может, дольёте? Кажется, ваша история требует больше алкоголя.

— Да. А вы? — я обвёл рукой гирлянды, которые, как захватчики, проникли даже в мой кабинет. — Почему весь этот... цирк? Вы что, в детстве пересмотрели «Один дома»?

Софья вдруг увлеклась разглядыванием своих носков — оленя на левой ступне явно судили за какие-то преступления против моды.

— Когда мне было семь, родители постоянно работали. Новый год — единственное время, когда вся семья собиралась вместе, — её голос стал тише, а глаза отражали огоньки гирлянд, как два маленьких праздника. — Папа вешал гирлянды, мама пекла печенье... А потом я выросла и поняла, что могу создавать этот «цирк» для других. Чтобы у них оставались... тёплые воспоминания. Даже у таких бук, как вы.

Я смотрел на неё, на отблески огня в её рыжих волосах (которые сейчас выглядели как взрыв на фабрике медной проволоки), и вдруг осознал, что впервые за год не чувствую привычной горечи при мысли о празднике. Должно быть, это глинтвейн. Или отравление.

— Ваш глинтвейн... — я поднял кружку, тщательно подбирая слова, — ...не такой уж отвратительный. Для самодельного яда.

Софья улыбнулась, и в этот момент где-то наверху раздался грохот — будто Боня наконец-то добрался до ёлки или до моей коллекции дорогих рубашек.

— БОНЯ! — вскочила Софья, расплескав глинтвейн, который оставил на столе пятно, похожее на контур Австралии.

— Или «призрак», — добавил я, но она уже мчалась наверх, оставив меня наедине с огнём и её кружкой с надписью «Счастье внутри» (которая, кстати, выглядела подозрительно новой).

Какого чёрта? — подумал я и вдруг осознал, что второй раз за вечер улыбаюсь. Наверное, у меня начинается гипотермия.

Наверху Софья ругала Боню (что было бесполезно, учитывая, что он явно считал себя победителем в этом противостоянии), Катя хохотала (вероятно, снимая всё на телефон для будущего весёлого рилсика), а снег за окном становился всё гуще, заваливая нас, как идиотскую рождественскую открытку.