Новогодняя Сказка. Снегурочка для Босса

Глава 2: Сокровище из прошлого

Суббота встретила меня снегом, и первыми проблесками солнца с середины октября. Город оживал и предновогодняя суета казалось оправданной.

С другой стороны - это ли не идеальная погода, чтобы не вылезать из дома? Но слово, данное тете Глаше, - дело святое. Особенно когда эта тетя кормит лучшими в мире блинами и хранит все семейные тайны.

Её квартира на окраине города пахла, как всегда, яблочной пастилой, нафталином и спокойствием. Здесь время текло иначе - медленнее, обволакивающе.

- Алёнушка, замерзла поди! - тетя Глаша, маленькая, юркая женщина с мудрыми глазами цвета грозового неба, встретила меня на пороге и сразу вручила кружку с чем-то дымящимся и пахнущим имбирем. - И не спорь, пей. Лицо-то у тебя серое, совсем как у этого твоего начальника, про которого ты мне всё рассказываешь.

Я фыркнула, сбрасывая заледеневший пуховик:

- Он у меня не «мой», тетя. И лицо у него не серое, а… высеченное из мрамора недовольства.

- Ну вот, уже живее, - удовлетворенно хмыкнула она и поволокла меня на кухню, где на столе уже дожидалась стопка блинов.

Мы болтали обо всем на свете: о работе, о соседях, о том, как дорожает что бы то ни было и я уплетала блины один за другим.
- Новый год - не время для диет. Мы русские женщины - нам положено набирать жирок для зимовки!
Мудрости сыпались из моей родственницы как из рога изобилия.
Тетя Глаша внимательно слушала мой сбивчивый рассказ про корпоратив, про Оксану и её дурацкое предложение про Снегурочку.

- А почему отказалась-то? - спросила она вдруг, прищурившись.

- Тетя, ну вы же представляете! Я, в этом ужасе, куча детей… Да я же умру от стыда на месте!

- Стыд - это когда совесть нечиста, - философски заметила она, доедая блин с вареньем. - А подарить детям праздник - дело благое. Наша бабка Катя, помнишь, я тебе про неё рассказывала, в блокаду так детей в госпитале развлекала. Песни пела, сказки рассказывала. Люди от голода пухли, а она силу в них какую-то вливала, свет. Всё говорила: «Пока детский смех звучит - жизнь продолжается».

Я помолчала, разглядывая узоры на старой клеенке. Бабка Катя, прабабушка, была для семьи легендой. Выстояла в блокаду, подняла троих детей одна, всегда с улыбкой.

- И что, она тоже была Снегурочкой? - пошутила я.

Тетя Глаша вдруг серьёзно посмотрела на меня. Потом встала, отряхнула крошки с фартука и не ответив сказала:

- Пойдём, кое-что тебе покажу.

Она привела меня в свою крошечную спальню, к старому, почерневшему от времени комоду-сундуку. Тому самому, на который в детстве было запрещено даже смотреть. Ключ тетя Глаша носила всегда на шее. С характерным скрипом крышка отъехала, и из сундука потянуло холодком, хвоей и чем-то неуловимо старым - как в музее.

Тетя аккуратно, почти благоговейно, достала что-то, завернутое в пожелтевшую, хрустящую ткань. Развернула.

У меня перехватило дыхание.

Это был не костюм. Это было «произведение искусства».

Сарафан из тяжелого, темно-синего бархата, отороченный белым, пушистым мехом, который даже спустя сто лет выглядел роскошно. По полотну струилась вышивка - не мишура, а настоящие серебряные нити, вытканные в причудливые узоры: снежинки, еловые ветки, зимние птицы.

- Чувствуешь чем пахнет?
Я вдохнула запах нового года. Того… из детства…

Кокошник, тоже бархатный, с такой же серебряной вышивкой и кружевной поднизью, похожей на иней. От всего наряда веяло такой немыслимой, дореволюционной элегантностью и… силой. Да, именно силой. Он не сверкал, он мерцал тихим, внутренним светом.

- Это… это невероятно, - прошептала я, боясь дотронуться.

- Бабка Катя носила, - голос тети Глаши звучал торжественно. - Ей её мама передала, а той - своя. Говорили, шили ещё при царе, у мастерицы какой-то. На самый главный праздник надевали - на Новый год, чтобы в доме удача была. Бабка говорила, что костюм - особенный. Волшебный.

Последнее слово она произнесла без тени улыбки. С полной серьёзностью.

- Тетя, ну что вы, - засмеялась я, но смешок получился нервным. - Какое волшебство?

- А ты надень, - сказала она просто, протягивая мне сарафан. - Примерь. Он твой. Мне уже не по возрасту, детей нет. Ты - последняя в роду, кому его носить. Пора.

Меня обуял странный трепет. Отказаться было невозможно. Я словно во сне сняла свой свитер и джинсы и позволила тете Глаше помочь мне облачиться в это историческое великолепие. Ткань оказалась на удивление легкой и совсем не колючей. Она мягко легла по фигуре, будто была сшита специально для меня. Мех нежно щекотал шею. Тетя застегнула последнюю крошечную серебряную пуговицу и водрузила на мои волосы кокошник.

Я медленно подошла к старому трюмо в углу комнаты.

В зеркале смотрела на меня не Алёна, старший специалист по документообороту. Смотрела царевна. Или богиня зимы. Лицо моё в этом обрамлении бархата и серебра преобразилось, стало острее, значительнее. Глаза, обычно уставшие, казались огромными и темными. Я не узнавала себя.

- Идеально, - прошептала тетя Глаша за моей спиной. - Будто для тебя берегли.

- Какого он… года? - с трудом выдавила я, не отрывая взгляда от своего отражения.

- Да кто его знает, - тетя махнула рукой. - Бабка говорила - ещё до войны. Имела в виду Первую мировую.

- До революционный получается? - уточнила я, и в голове пронеслись цифры. Ему было больше ста лет!

- Может, и дореволюционный, - кивнула тетя. - Главное не это. Главное - неси его достойно. Надевай, когда сердце подсказывает, что надо людям свет подать. Согреть сердца… Он… помогает.