Новые чулки

Начало дня

День был испорчен. Леонардо понял это, хотя солнце ещё не успело подняться над крышами.

Человек от Моро явился рано. Хороший тёмный плащ без лишней пышности, чистые перчатки, мягкие сапоги, лицо вымытое до полной безличности.

На пальце — кольцо с печатью одного из людей Моро. Сам Лодовико, разумеется, не стал бы являться в мастерскую по такому делу; он посылал волю через других, и от этого воля делалась ещё неприятнее. С человеком, который говорит от себя, можно спорить. Если прикрываются чужим именем, спорить приходится с пустотой.

В боттеге толко начали разводить огонь, у входа пахло мокрой улицей, углём и ночной сыростью; в углу Бартоломео ругался на младшего, потому что тот поставил горшок с клеем слишком близко к очагу, а Салаи сидел на подоконнике и грыз яблоко так, будто весь дом был обязан слушать его зубы. Леонардо стоял у стола и проверял вчерашние пометки на листе: тонкая ось, зубчатый ход, подвес для небесной сферы, узкая запись слева, где он отметил вес ткани и число свечей, которое ещё можно было терпеть без риска.

Посланец с явным удовольствием и с высшей мерой почтения к своему господину начал озвучивать приказания герцога, завуалированные под уточнения .

— Мессер Леонардо, его светлость желает знать будет ли устройство праздника достаточно ясным для зала, — сказал посланец, поклонившись ровно настолько, насколько требовалось вежливостью. — Вчера о верхней галерее говорили, что дальние гости могут не разобрать движения планет.

Леонардо не поднял головы сразу. Он поставил маленькую точку возле уже написанной цифры и только потом посмотрел на него.

— Дальние гости могут пересесть ближе.

Посланец улыбнулся. Не потому, что ему стало смешно. Улыбка у него была служебная, такая же гладкая, как перчатки.

— Его светлость ожидает, что все гости увидят чудо одинаково хорошо.

— Чудеса редко видны всем одинаково.

Салаи перестал грызть яблоко. Бартоломео тоже прислушался, но сделал вид, что занят клеем.

Посланец вынул сложенный листок, хотя, как сразу понял Леонардо, всё уже знал наизусть. Ему нужен был не листок, а видимость точности.

— Небесную сферу следует поднять выше. Но не настолько, чтобы она закрывала расписной задник. Движение планет желательно ускорить, поскольку перед ужином не следует задерживать гостей слишком долго. Однако его светлость просил передать, что движение должно оставаться величественным, без суеты. Света нужно больше. Особенно на левой стороне, где будут сидеть дамы. И золота, если возможно, тоже больше. Говорят, при свечах золото даёт лучший блеск.

Леонардо положил перо.

Бумага перед ним была чиста, расчёт на ней держался, как натянутая нить. Чужая фраза прошла по этой нити ногтем. Выше, но ниже. Быстрее, но величественнее. Больше света, больше свечей, больше золота. Всё это можно было сказать одним словом: больше. Двор всегда хотел больше. Больше блеска, больше удивления, больше повиновения от дерева, верёвки, огня, человеческого тела и времени.

Посланник герцога продолжал и продолжал говорить все о том же, только другими словами: света нужно больше, свечей больше, золота больше, удивления больше.

Леонардо слушал молча, положив ладонь на край стола.

Он видел, как всё это будет, хотя сейчас стоял в мастерской: балки под потолком, задник, помосты, мальчиков в крыльях, свечи на железных держателях, тонкую сухую ткань, которая может вспыхнуть от одной неудачной искры.

Леонардо с неотвратимой ясностью предугадывал, как всё это может произойти — жар от свечей поднимется вверх, воск начнёт капать, ткань колыхнется от сквозняка возле деревянных ребёр, мальчики, которых нарядят ангелами, устанут стоять на помостах, а какой-нибудь распорядитель решит в последнюю минуту пододвинуть их ближе к блеску, потому что так красивее. А другой скажет “ Еще один светильник сюда, мессер Леонардо, здесь темновато”

— Огонь любит не золото, а сухое дерево, — сказал он.

Посланец моргнул.

— Простите?

— Я сказал, что огонь любит сухое дерево. И ткань. И волосы. И птичьи перья, которыми вы собираетесь украсить ангелов. Чем больше света его светлость пожелает, тем внимательнее нам придётся следить, чтобы рай не превратился в геенну огненную.

Салаи прыснул бы, если бы Бартоломео не бросил на него взгляд.

Посланец улыбаться не перестал, но улыбка стала тоньше.

— Его светлость уверен в вашем искусстве.

Вот это было хуже прямого приказа. Уверенность Моро означала: опасность теперь тоже принадлежит Леонардо. Если чудо случится, его светлость будет щедр и доволен. Если мальчик-ангел загорится от плохо поставленной свечи, все вспомнят имя того, кто строил небеса.

Леонардо опустил взгляд на свои руки. На большом пальце осталось пятно чернил, возле ногтя — след клея, который не отмылся с вечера. Эти руки знали, как держится вещь, прежде чем упасть. Посланец знал только, как передать пожелание.

— Передайте его светлости, — сказал Леонардо ровно, — что сферу можно поднять на треть локтя, если убрать две боковые связки и заменить их скрытым упором. Движение планет можно ускорить, если уменьшить путь наружного круга, но тогда Венера будет идти не так, как подобает Венере, а как испуганная торговка на рынке. Света на левой стороне можно прибавить, если поставить зеркальный щит за нижним рядом свечей, но тогда надо отодвинуть детей на полтора шага и не опускать с балок ткань. Золота можно добавить сколько угодно. Оно тяжелее неба, но легче человеческой глупости.

Последней фразы он не должен был говорить. Он понял это сразу, как только произнёс. В комнате стало тише. Даже Салаи не шевельнулся.