Новый год по договору

Глава 37. Куранты

Часы на стене тикали так громко, что Анна слышала каждый удар, будто внутри неё самой отсчитывали последние секунды до чего-то необратимого. Гостиная была полна тепла и света: ёлка мигала разноцветными огоньками, отражаясь в бокалах с шампанским, на столе дымились горячие блюда, а воздух пах мандаринами, хвоёй и тем особым, только новогодним запахом — смесью ожидания и лёгкого алкоголя. Родственники уже расселись плотнее, кто-то пододвинул стулья, кто-то пошутил про «последний тост перед боем», но Анна почти не слышала их голосов. Всё внимание было сосредоточено на одном: на руке Максима, которая лежала на столе рядом с её ладонью. Не касаясь. Но так близко, что тепло его кожи чувствовалось даже сквозь воздух.

Она не отодвинулась. После того, как он сказал в кухне «я не буду притворяться», Анна уже не могла. Слова эти засели в ней, как заноза, которую нельзя вытащить, не разодрав кожу. Она всё ещё злилась — на него, на себя, на весь этот вечер, который превратился из спектакля в настоящую драму. Но злость была странной: не острой, а тёплой, почти болезненно-приятной. Как будто внутри неё что-то давно замороженное начало оттаивать, и теперь ей было страшно и одновременно невыносимо хорошо.

— Анечка, ну что ты такая тихая? — мама наклонилась через стол, улыбаясь широко и чуть пьяно. — Сейчас же Новый год! Подними бокал, дорогая. За вас с Максимом!

Все повернулись к ним. Анна почувствовала, как щёки вспыхнули. Она взяла бокал — тонкий хрусталь, который мама доставала только по большим праздникам, — и кивнула. Максим тоже поднял свой, спокойно, без лишней театральности. Его пальцы на ножке бокала были расслабленными, но Анна видела: вены на тыльной стороне ладони слегка напряглись. Он тоже нервничал. Не показывал, но она уже научилась читать эти едва заметные сигналы.

— За Новый год, — сказал Максим тихо, но так, чтобы все услышали. — И за то, чтобы он принёс то, чего мы действительно хотим. А не то, чего от нас ждут.

Слова повисли в воздухе. Кто-то из родственников одобрительно хмыкнул, тётя Лена даже хлопнула в ладоши: «Ой, как красиво сказал!» Отец поднял бокал выше: «Правильно, сынок!» — и Анна внутренне вздрогнула от этого «сынка». Максим не был сыном. Он был… кем? Человеком по договору? Уже нет. Уже давно нет.

Они чокнулись. Стекло звякнуло — чисто, празднично. Анна сделала глоток. Шампанское было сладковатым, с лёгкой горчинкой, как и всё в этот вечер. Оно обожгло горло, но не разогнало ком в груди. Максим посмотрел на неё поверх своего бокала. Взгляд был прямой, без маски. В нём не было игры. Только он. И это пугало сильнее, чем все вопросы семьи вместе взятые.

Часы показывали без пяти двенадцать.

Разговоры за столом стали громче, нервнее. Двоюродная сестра включила телевизор погромче — там уже начинали обратный отсчёт, ведущий в красном пиджаке улыбался в камеру, а за его спиной мелькали кремлёвские куранты. «Ещё пять минут, друзья!» — кричал он бодро. Родственники засуетились: кто-то побежал за хлопушками, кто-то наливал добавку, мама суетливо поправляла скатерть, будто от идеально ровных складок зависело счастье всего года.

Анна поставила бокал и почувствовала, как Максим слегка коснулся её колена под столом. Не специально — просто их ноги были слишком близко. Но он не убрал ногу. И она — тоже. Тепло его бедра пробивалось сквозь ткань джинсов, и это простое, бытовое прикосновение вдруг стало самым интимным, что было между ними за все эти дни. Она не отодвинулась. Сердце стучало в унисон с тикающими часами.

— Анна, — тихо сказал он, наклонившись к ней так, чтобы только она услышала. Его дыхание коснулось её уха. — Если хочешь, я могу… отойти. На минуту. Дать тебе пространство.

Она повернула голову. Их лица были так близко, что она видела каждую морщинку в уголках его глаз, лёгкую щетину на подбородке, которую он не успел добрить перед поездкой. Запах его одеколона — тот самый, который она уже запомнила за эти недели подготовки, — смешался с запахом шампанского.

— Не надо, — прошептала она. Голос вышел хриплым. — Останься.

Максим кивнул. Один раз. Коротко. Но в этом кивке было всё: и понимание, и облегчение, и та самая тяга, которую они оба пытались игнорировать с самой первой главы их странного договора. Анна вдруг вспомнила, как они сидели в его кухне и составляли пункты: «никакой интимной близости», «поцелуи — только если потребуется для убедительности». Как смешно это звучало сейчас. Как наивно. Как будто можно было прописать на бумаге, что сердце не будет биться чаще, когда он смотрит вот так.

Без трёх минут двенадцать.

В телевизоре уже звучал гимн, ведущий начал отсчёт: «Десять… девять…» Родственники подхватили хором, вставая из-за стола. Кто-то включил музыку погромче — «В лесу родилась ёлочка» в современной аранжировке. Мама обняла отца, тётя Лена полезла за хлопушкой. Воздух в комнате стал густым, электрическим, как перед грозой.

Анна тоже встала. Ноги были ватными. Максим поднялся рядом — высокий, спокойный, но она видела, как у него напряглась челюсть. Он взял её за руку. Не для вида. Не для роли. Просто взял — пальцы переплелись сами собой, ладонь к ладони. Тепло. Надёжно. И страшно.

— Восемь… семь… — кричали все вокруг.

Анна повернулась к нему. Их глаза встретились. В его взгляде не было ни тени сомнения. Только вопрос. И ответ, который она уже знала.

— Шесть… пять…

Она почувствовала, как внутри всё рушится. Договор, границы, страх, который она носила годами, — всё это трещало по швам. Максим был здесь. Не по контракту. Не для семьи. Для неё. И она вдруг поняла, что больше не хочет притворяться. Ни перед ними. Ни перед собой.

— Четыре… три…

Он шагнул ближе. Их тела почти соприкоснулись. Анна подняла свободную руку и коснулась его груди — там, где под свитером билось сердце. Быстро. Сильно. Как у неё самой.

— Два… один…

Куранты ударили первый раз. Громко, торжественно. Комната взорвалась криками «С Новым годом!». Хлопушки хлопнули, конфетти посыпалось с потолка, кто-то обнимался, кто-то чокался бокалами. Но Анна ничего этого не видела.