Новый год по договору

Глава 47. Попытка забыть

Пятого января Анна проснулась от того, что за окном завыла сигнализация чьей-то машины. Звук был резким, назойливым, как напоминание, что мир продолжает крутиться, даже если внутри неё всё остановилось. Она лежала в постели, глядя в потолок, и пыталась заставить себя встать. Не потому, что нужно было на работу — сегодня был выходной, — а потому, что если она останется лежать, то пустота, которая поселилась в ней после разрыва, станет ещё тяжелее. Она попробует заполнить её сном, а сон принесёт только сны о нём. О Максиме. О его руках на её талии. О его дыхании у виска. О том, как он сказал «всё было временно» и ушёл, не обернувшись. Поэтому она встала. Медленно. Ноги были тяжёлыми, будто к ним привязали гири из того самого снега, который всё ещё лежал за окном серыми комьями.

Она прошла на кухню. Включила чайник. Чашка стояла одна. Та самая, которую она покупала три года назад в каком-то гипермаркете, потому что «одна удобнее — меньше мыть». Раньше эта одна чашка казалась ей символом свободы. Теперь она смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то сжимается до боли. Раньше она готовила завтрак быстро: овсянка, кофе, тост. Теперь каждое движение было попыткой забыть. Насыпать овсянку. Залить молоком. Поставить в микроволновку. Не думать о том, как Максим в родительском доме молча пододвигал ей тарелку с блинами и знал, что она любит с вареньем. Не думать о том, как он помнил её привычки, хотя они договаривались не лезть в личное. Не думать. Забыть.

Микроволновка пискнула. Анна села за стол. Ела механически. Вкус не чувствовала. Овсянка была пресной, как всё вокруг. Она включила телефон. Новости, уведомления от банка, сообщение от подруги Марины: «Ну как Новый год? Рассказывай!» Анна ответила коротко: «Нормально. Потом созвонимся». Отправила. Положила телефон экраном вниз. Не хотела читать ответ. Не хотела объяснять. Не хотела, чтобы кто-то видел, как она пытается забыть. Потому что если расскажет — придётся признать, что забыть не получается. Что пустота не уходит. Что обычная жизнь, к которой она так стремилась весь декабрь, теперь кажется чужой и неправильной.

Она встала. Решила убраться. Это было первым пунктом в её плане «забыть». Уборка всегда помогала. Раньше. Она взяла тряпку, средство для мытья. Протёрла стол. Полки. Пол. Каждый сантиметр кухни. Пыль летела в воздух, оседала на руках. Она вытирала, скребла, мыла. Не потому, что было грязно — квартира и так была в порядке. А потому, что движение отвлекало. Руки заняты — голова занята. Не думаешь о Максиме. Не вспоминаешь, как он стоял в этой же кухне, когда приезжал в декабре, и как они обсуждали условия договора за этим столом. Не вспоминаешь, как он улыбался, когда она говорила «это безумие». Не вспоминаешь. Забываешь.

Кухня заблестела. Анна перешла в комнату. Сняла постельное бельё. Засунула в стиральную машину. Запустила. Машина загудела. Она села на диван и включила телевизор. Какой-то дневной сериал. Женщина на экране плакала и говорила мужчине «ты меня предал». Анна выключила. Тишина вернулась. Она встала. Пошла в спальню. Переставила книги на полке. Переложила вещи в шкафу. Каждую кофту, каждую пару джинсов. Не потому, что нужно. А потому, что если остановиться — придётся думать. А думать — значит вспоминать. Как он снимал с неё эту кофту ночью в родительском доме. Как его пальцы были тёплыми. Как он смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение в этом мире. Как потом утром он начал отстраняться. Как вчера ушёл холодно и неправильно.

Вещи были переложены. Шкаф идеален. Анна посмотрела на часы. Одиннадцать утра. День только начался. Она решила выйти. Свежий воздух. Прогулка. Ещё один пункт в плане «забыть». Надела куртку, шапку, сапоги. Вышла на улицу. Холод ударил в лицо. Снег под ногами хрустел. Она шла по знакомому маршруту к парку. Люди вокруг шли с пакетами из магазинов, с детьми, с собаками. Кто-то смеялся. Кто-то говорил по телефону: «Да, Новый год прошёл отлично, а у тебя?» Анна шла и пыталась улыбаться. Видимость нормальности. Она должна была выглядеть как всегда. Спокойная. Самостоятельная. Та, которая не нуждается ни в ком. Та, которая сама справляется.

В парке она села на скамейку. Снег лежал на ветках деревьев. Дети лепили снеговика неподалёку. Мама кричала: «Не беги, упадёшь!» Анна смотрела и чувствовала, как внутри пустота становится ещё глубже. Раньше она приходила сюда одна и это было нормально. Сидела, читала книгу, думала о работе. Теперь она сидела и вспоминала. Как Максим вёл машину по дороге к её родителям и молча включал поворотник. Как он держал её за руку под столом, когда родственники спрашивали про будущее. Как он сказал «я не буду притворяться» и поцеловал её под курантами. Как ночью шептал «ты здесь». Как утром начал отстраняться. Как ушёл.

Она встала резко. Пошла дальше. Купила кофе в киоске. Горячий стаканчик обжёг пальцы через перчатку. Она пила и шла. Не думала. Забывала. Но каждое глоток напоминал о том, как Максим покупал ей кофе на заправке по дороге домой и протягивал молча. Как их пальцы касались. Как он сразу убирал руку. Как будто боялся. Как она боялась.

Домой она вернулась ближе к вечеру. Сумки с продуктами были тяжёлыми. Она купила всё на одного: готовый салат, вино, сыр. Разложила по полкам. Приготовила ужин. Села за стол. Ела. Не чувствовала вкуса. Телефон лежал рядом. Она взяла его. Открыла переписку с Максимом. Последнее сообщение от него всё ещё висело: «доехала нормально?». Она набрала: «Я пытаюсь забыть. Но не получается». Удалила. Набрала снова: «Как ты?» Удалила. Положила телефон. Не стала отправлять. Потому что если отправит — придётся ждать ответа. А ждать — значит надеяться. А надеяться — значит снова привязываться. А она пыталась забыть.

Вечер тянулся медленно. Она включила сериал. Смотрела, не видя. Герои на экране ругались, мирились, целовались. Она выключила. Пошла в душ. Вода была горячей. Она стояла и пыталась смыть воспоминания. Не получилось. Вышла. Легла в постель. Закрыла глаза. Тишина была оглушительной. Пустота заполняла комнату. Заполняла её. Она пыталась забыть. Работой. Уборкой. Прогулкой. Сериалом. Всё это было видимостью нормальности. Настоящая жизнь вернулась. Но она больше не радовала. Потому что в ней не было его.