Новый год вверх тормашками, или Там где Маша не пропадала

Глава 4

Сознание возвращалось к Маше не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна ледяного, черного омута. Сначала не было ничто — ни звуков, ни ощущений, только всепоглощающая, плотная тьма. Потом в этой тьме зародилась боль. Она была не локализованной, а разлитой по всему телу, будто ее все тело кто-то методично избил тупым тяжелым предметом. Каждый мускул, каждая кость отзывались глухим, ноющим стоном.

Она попыталась пошевелиться, и боль пронзила ее с новой, ослепляющей силой, заставив сдавленно простонать. Маша лежала ничком, ее лицо уткнулось во что-то холодное, мокрое и невероятно мягкое. Снег. Глубокий, обжигающе холодный снег. Его мельчайшие кристаллы прилипли к ее щекам, ресницам, губам. Она лежала в сугробе, и снизу, сквозь тонкую ткань джинсов и куртки, ее начинал пронизывать до костей леденящий холод земли.

Следующим к ней вернулся слух. Вернее, не слух, а его полная противоположность — оглушительная, давящая тишина, звонкая, как удар по натянутой струне. Ее уши были плотно заложены, словно ватой, и сквозь эту вату пробивался лишь далекий, монотонный, высокочастотный писк, похожий на звук вышедшего из строя усилителя. Она попыталась сглотнуть, чтобы прочистить уши, и снова ощутила резкую, колющую боль в грудной клетке. «Ребра… — пронеслось в голове со странной, отстраненной ясностью. –– Ушиблены, может, треснули. Но, кажется, не сломаны. Дышать могу». Этот автоматический, почти клинический анализ был единственным, что удерживало ее от полномасштабной истерики.

С невероятным усилием, опираясь на локти, которые тоже горели огнем, Мария медленно, сантиметр за сантиметром, приподняла верхнюю часть туловища и оторвала лицо от снега. Ее взгляд, затуманенный болью и дезориентацией, медленно фокусировался.

То, что она увидела, не укладывалось в рамки не только ее опыта, но и самого буйного воображения. Она лежала на краю какой-то огромной, открытой местности, поляны или вырубки, уходящей в непроглядную, черную стену леса. Но эта поляна не была пустой. Она была усеяна обломками. Не просто осколками, а гигантскими, искореженными, разорванными частями того, что еще недавно было современным авиалайнером.

Вот неподалеку, словно гигантская консервная банка, вскрытая взрывом, лежал кусок фюзеляжа с рядами пустых, искореженных кресел, из которых, как внутренности, свисали пучки разноцветных проводов. Дальше — смятая, почти в гармошку, хвостовая часть с уныло торчащим обломком киля. Повсюду валялись личные вещи пассажиров: яркие чемоданы, зияющие пустотой, разорванные рюкзаки, из которых ветер, ледяной и пронизывающий, вырывал и разбрасывал по снегу куски одежды — майки, платья, детские плюшевые игрушки. Все это было припорошено тонким слоем свежего, почти белого снега, который странно контрастировал с чернотой гари и почерневшего металла.

И в центре всего этого хаоса, метрах в ста от нее, пылало и рвалось огнем адское зарево. Горел один из двигателей или, что более вероятно, центральная часть крыла с топливными баками. Багрово-оранжевое пламя, яростное и неуправляемое, вырывалось из груды обломков, озаряя всю поляну зловещим, пульсирующим светом и отбрасывая на снег гигантские, пляшущие тени. Воздух был густым и едким, пахло горелым керосином, расплавленным пластиком и чем-то еще, сладковатым и тошнотворным.

Тишина, которую она сначала приняла за абсолютную, была обманчива. Сквозь высокочастотный писк в ушах начали пробиваться другие звуки. Треск и шипение огня. Завывание ветра в обломках, похожее на стон гигантского зверя. И человеческие звуки. Не крики, не вопли — их время, видимо, прошло. Это были тихие, прерывистые, полные боли и недоумения стоны. Они доносились отовсюду: справа, слева, из-за груды покореженных сидений, из темноты за горящим крылом. Эти звуки были, пожалуй, страшнее любых криков. Они означали, что люди еще живы, но разбиты, искалечены и находятся в аду.

И тут паника, до этого момента дремавшая где-то на задворках сознания, подчиненная боли и шоку, накрыла ее с новой, всесокрушающей силой. Она сжала ее горло ледяным обручем, выжала из легких воздух.

«Варя. Лера. Женька.»

Где они? Лежат ли они тоже здесь, в снегу, истекая кровью и замерзая? Может, та темная, неподвижная фигура в двадцати метрах — это одна из них? Или они все еще пристегнуты в своих креслах в той самой горящей груде обломков?

Ей нужно было встать. Нужно было найти их. Помочь. Сейчас.

Мария, с силой превозмогая пронзительную боль в ребрах и спине, оттолкнулась руками от земли, пытаясь встать на колени. Ее ноги, тяжелые, ватные, почти чужие, на мгновение подчинились. Она даже успела сделать полшага, ее взгляд метнулся по сторонам, выискивая знакомые лица среди этого кошмара. И в этот момент ноги окончательно предали ее. Они вдруг стали абсолютно бесхребетными, лишенными костей и силы. Девушка не упала, а скорее осела, как подкошенная, обратно в снег, больно ударившись коленом о какой-то скрытый под снегом твердый предмет. Отчаяние, горькое и беспомощное, захлестнуло ее с такой силой, что на глаза навернулись горячие слезы. Она была беспомощна. Совершенно, абсолютно беспомощна. Все ее планирование, все ее контрольные списки, вся ее иллюзия управления собственной жизнью — все это рассыпалось в прах здесь, в этом ледяном аду, оставив ее одну, разбитую и испуганную, как ребенка.

Именно в этот момент ее слух, постепенно адаптируясь, уловил нечто новое. Не стоны, не треск огня, не вой ветра. Голоса.

Мужские голоса. Грубые, хриплые, лишенные всякой интонации, говорящие на незнакомом, гортанном языке. Ритм речи был отрывистым, жестким, полным каких-то щелкающих и хрипящих звуков. Это был не английский, не испанский, не французский — это был язык, который она никогда в жизни не слышала. И он звучал древним. Первобытным.

Сердце Маши заколотилось с такой бешеной силой, что ей показалось, его стук эхом разносится по всей поляне. Она замерла, вжавшись в снег, затаив дыхание, и медленно, с величайшей, животной осторожностью, приподняла голову, чтобы выглянуть из-за своего укрытия — огромного, почерневшего и обледеневшего куска алюминиевой обшивки, за которым ей, по несчастной случайности, посчастливилось упасть.