Новый год вверх тормашками, или Варварский захват

Глава 3

Тишина в салоне была не отдыхающей, не предвкушающей. Она была той породы, что гудит в ушах громче четырёх реактивных двигателей, вымотанная до нервного истощения и обглоданная до костей только что пережитым наземным адом. Мы втроем застыли в креслах, как последние выжившие после крушения «Титаника», посаженные на спасательную шлюпку, которая почему-то была целым «Боингом» и несла нас в чёрную пасть ночи куда-то «отдохнуть».

Я сидела у прохода, одной ладонью вцепившись в сетку переноски у ног, где клубочком дрожал Бублик. Моя вторая рука лежала на колене, и я с удивлением заметила, что пальцы слегка подрагивают. От стресса, от накопленной злости на этот вечер, от ледяного предчувствия, что полоса неудач — это не полоса, а взлётная полоса, ведущая прямиком в пропасть.

Маша у окна казалась высеченной из камня. Только указательный палец её правой руки, лежавший на подлокотнике, выбивал бесконечную, назойливую дробь. Тук-тук-тук-тук. Морзянка отчаяния. Её взгляд был прикован не к тёмному стеклу, а куда-то внутрь себя, где она, вероятно, перемалывала в пыль образы начальника-садиста Инги, разбитого такси и воришки с лезвием, укравшего Дашину поездку.

Женя посередине листала глянцевый бортовой журнал. Шуршание страниц было неестественно громким. Она задерживалась на фотографиях бирюзовых лагун и белоснежных пляжей, но глаза её были пусты. Не видели ни песка, ни пальм. Видели, наверное, лицо Крис в больничной палате и испуганные глаза Даши у стойки. Она перевернула страницу с таким усилием, будто это был каменная надгробная плита.

— Значит, так, — голос Маши прозвучал хрипло, как будто она несколько часов орала, хотя мы все молчали. Он разрезал гул двигателей, и мы обе повернули к ней головы. — К пятнице у Инги должны отсохнуть руки от этой дурацкой работы. Я лично, как приземлимся, закажу ей курьером из аптеки тонну самых ядрёных мазей. И пришлю виртуальный пинок её боссу. Крис и Оля… — она сделала паузу, глотая воздух, — с ними всё будет в порядке. Обязательно. Просто лёгкое сотрясение, они уже завтра будут строить нам рожи в видеочате. А Даше… — тут Маша махнула рукой, будто отмахиваясь от мошкары, — мы купим ей там такую сумку, от которой все воры в Москве заплачут от зависти. Или, на крайний случай, подарим абонемент к хорошему психотерапевту. На год вперёд.

Она пыталась строить планы. Восстанавливать контроль над реальностью, которая так нагло от него ускользнула. Это было одновременно трогательно, жалко и жутковато, как попытка навести порядок в доме, на который только что обрушился ураган.

— Главное — мы летим, — сказала Женя с такой фальшивой, натянутой бодростью, что мне захотелось её встряхнуть. Она отложила журнал. — Солнце, море… Тёплый бриз. Может, это даже к лучшему, что нас так мало? Тихий, спокойный, умиротворяющий отдых. Без всей этой суеты, споров и беготни. Почти медитация.

— Тихий, спокойный отдых, — повторила я, и мой голос прозвучал плоским эхом. Я наклонилась ниже, просунула пальцы сквозь сетку. Шерсть под ними была влажной от нервного пота. — Да, Бублик был бы только за. Он ценитель тишины и стабильности.

Из-под сиденья донеслось тихое, жалобное похныкивание, переходящее в сдавленный хрип. Бублик ненавидел всё: непонятные гудящие звуки, вибрации, которые пронизывали его маленькое тело, и это ужасное чувство неконтролируемого падения, которое даже я, человек, здесь чувствовала кожей. А самолёт, эта огромная металлическая птица, состоял сплошь из всего, что он ненавидел.

— Всё хорошо, булочка, всё хорошо, — зашептала я, наклоняясь так низко, как позволял ремень безопасности. Мой лоб почти касался сетки. — Мы просто летим. Очень-очень быстро. Это как большая машина. Только выше. И безопаснее, — солгала я, чувствуя, как ложь обжигает губы. — Сколько раз мы уже летали? И всё было хорошо.

Он ответил недоверчивым, отрывистым хрюком, который заканчивался всхлипом. «Врёшь. Машины так не гудят. Их не трясёт, будто в стиральной машине. И от них не пахнет чужим страхом и старым бутербродом. Ты врёшь, и я это знаю».

Напряжение, свинцовым одеялом накрывшее нас после регистрации, начало понемногу растекаться, сменяясь ледяной, парализующей усталостью. Потерять битву ещё до начала войны — это выматывает. Веселенькая, стереотипная музыка, зазвучавшая из динамиков, казалась откровенным издевательством, насмешкой над нашим потрёпанным состоянием. Стюардесса с профессиональной, замороженной улыбкой прошла по проходу, предлагая напитки. Мы взяли воду. Пили маленькими глотками, молча, как причащающиеся после долгого поста. Вода была тёплой и безвкусной.

— Знаешь, — Маша оторвалась от созерцания тьмы за окном и повернулась к нам. В мигающем свете аварийных ламп её лицо казалось изрезанным тенями. — Это похоже на начало какого-нибудь откровенно дешёвого, низкобюджетного хоррора. Ты же знаешь, такие: «Пять подруг отправляются в отпуск, но одна за другой таинственным образом выбывают из игры… Последняя выжившая обнаруживает, что убийца — это…» — она махнула рукой. — Короче, вот это всё. Только у нас не хоррор. У нас откровенно чёрная комедия. С элементами трагифарса. Сценарий явно писал тот, кто ненавидит туристов.

— Проклятый отдых, — пробормотала Женя, поставив стаканчик в откидной столик со слабым стуком. Мы невольно хмыкнули. Смешок получился коротким, сухим, горьким, как прогорклый орех. Он не принёс облегчения.

— Ага, — я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Темнота под веками была уютнее, чем эта искусственная ночь в салоне. — Прямо «Проклятие горящего тура». Часть первая: «Аэропортный отбор». Рейтинг 18+. Много крови (от злости), жестокости (босса Инги) и сцен воровства.

Мы замолчали. Гул двигателей, раньше раздражающий, теперь превратился в однообразный, почти убаюкивающий фон. Монотонная вибрация входила в резонанс с усталостью, и веки начали тяжелеть. Даже Бублик под сиденьем, кажется, сдался — его хныканье стихло, сменившись прерывистым, нервным сопением. Женя перестала перелистывать страницы. Машины пальцы замерли на подлокотнике. Казалось, самое страшное позади. Ад — это земля, а тут, на высоте десяти километров, нас ждёт лишь скучная, рутинная небытие полёта, а потом — обещанное забытьё на пляже под шум прибоя, который должен смыть всю эту дрянь.