Новый год вверх тормашками, или Варварский захват

Глава 6

Время под каменным козырьком текло иначе. Оно не шло минутами — оно пульсировало ударами сердца, которые я чувствовала и в собственной груди, и в крохотном, тёплом тельце Бублика, прижатом ко мне. Каждый удар отсчитывал: жив, жив, жив... пока.

Адреналин отбежал, оставив после себя леденящую пустоту и дрожь, которая начиналась где-то глубоко внутри и вырывалась наружу мелкой, неконтролируемой дрожью челюстей. Холод пробирался сквозь джинсы, свитер, кожу, въедался в кости. Я прижалась спиной к шершавому, ледяному камню, стараясь сделать себя меньше, незаметнее.

Бублик, напротив, начал приходить в себя. Его страх, видимо, имел другой химический состав — более простой. Прямая угроза миновала, и теперь главным врагом был холод и мой собственный, пахнущий страхом пот. Он вывернулся из моего сковывающего объятия, сел на мои колени и принялся методично, с тихим сопением, облизывать мне подбородок, щёку, до которой мог дотянуться. Его тёплый, шершавый язык был самым настоящим, самым добрым, что было в этом лесу, в этом дне, в этой вселенной.

Я машинально провела рукой по его спине, ощущая под пальцами знакомую складчатую кожу. Это действие, такое привычное, дало опору. Крошечный островок нормальности в океане безумия.

Именно в этот момент до меня донеслись звуки. Не те, свистящие, что заставили нас бежать. А другие. Голоса. Ближе.

Я замерла, рука на спине Бублика застыла. Он почувствовал напряжение и сам замолк, прижав уши.

Голоса были низкими, отрывистыми, но теперь в них не было той деловой спокойной интонации, что у прошедших мимо воинов. Слышались раздражение, резкие команды. И ещё стоны? Нет, не стоны. Что-то вроде приглушённого рычания, полного боли и ярости.

Любопытство — страшная сила. Оно сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения. Осторожно, сантиметр за сантиметром, я приподнялась на коленях и, удерживая Бублика, выглянула из-под края каменного навеса, в щель между двумя валунами.

Поляна, с которой я сбежала, была отсюда частично видна. Метрах в тридцати. И на ней теперь кипела деятельность.

Их было человек шесть или семь. Все в похожей экипировке — кожа, мех, стальные нагрудники, шлемы простых, практичных форм. Воины. Они двигались быстро, чётко, осматривали обломки, переворачивали панели, вытаскивали из-под них какие-то предметы. Двое стояли спиной ко мне, охраняя периметр. И в центре этой активности, сидя на большом обломке, покрытом инеем, был ОН.

Мой высокий, седовласый враг.

Он сидел, слегка сгорбившись, локти на коленях. Один из его людей, помоложе, без шлема, склонился над ним, что-то говоря быстрым, тревожным шёпотом. В руке у молодого воина была какая-то тряпица, и он осторожно, но настойчиво пытался прикоснуться ею к голове командира.

Тот резко отстранился, отмахнувшись рукой, будто от назойливой мухи. И тогда я увидела его лицо ясно. На бледной, покрытой морщинами и седой щетиной коже чётко выделялся свежий, красный след — ссадина, оставленная острым краем моего обломка. Из неё уже не текла кровь, но она выглядела болезненно и, что важнее, унизительно.

Его лицо искажала гримаса. Не боли — ярости. Чистой, неразбавленной ярости. Светло-серые глаза, которые я запомнила такими холодными, теперь горели изнутри ледяным огнём. Он что-то прошипел в ответ молодому воину, и тот поспешно отступил на шаг, опустив голову.

Потом седовласый воин медленно поднялся. Он был ещё более массивным, чем мне показалось в первый момент. В полный рост он на голову возвышался даже над своими рослыми подчинёнными. Он поднёс руку к голове, к месту удара, осторожно пальцами исследовал шлем, затем ссадину на коже. Его пальцы сжались в кулак.

И он издал звук.

Это не было криком. Это был рык. Низкий, идущий из самой глубины груди, гортанный, полный такого немого, бессильного гнева, что по спине у меня пробежали мурашки. Он звучал как далёкий раскат грома, который родился не в небесах, а в самом чреве земли. В этом рыке было всё: оскорблённая гордость, ярость от неожиданности, боль и обещание. Обещание найти. И воздать.

Рык затих, растворившись в морозном воздухе. Его люди замерли, вытянувшись по стойке «смирно», не глядя на командира. Воцарилась напряжённая тишина.

Он резко выпрямил спину, сбросив с себя остатки слабости. Его взгляд метнулся по поляне, по лесу, скользнул по деревьям — и на миг, мне показалось, остановился именно на нашем укрытии. Сердце упало в ботинки. Но нет, он лишь обвёл взглядом окрестности, оценивая, вычисляя.

Потом он отдал короткую, отрывистую команду, кивнув головой в сторону, противоположную от моего укрытия. Воины мгновенно ожили, собравшись вокруг него. Молодой, что пытался помочь, протянул ему копьё. Седеющий воин взял его одним движением, твёрдо вонзив древко в снег рядом с собой. Он был снова под контролем. Холодным, опасным, несгибаемым.

Мужчина бросил последний, длинный взгляд на поляну, на обломки, которые, вероятно, были для него такой же загадкой, как и он для нас. Потом резко развернулся и зашагал прочь, вглубь леса, не оглядываясь. Его воины, как тени, двинулись следом, быстро и бесшумно, рассыпавшись цепью.

Я видела, как поднимали выживших людей, как грузили в повозки и куда-то увозили. Через некоторое время поляна опустела. От них остались только следы на снегу — чёткие, глубокие отпечатки грубых сапог, ведущие в чащу.

Я продолжала сидеть, не шевелясь, ещё долго после того, как последний звук их шагов затих. Мозг пытался переварить увиденное. Это не были дикари. Это была дисциплинированная группа. Воины. И тот, седовласый –– их командир. Лидер. Человек, привыкший к власти и абсолютному подчинению. И я ударила его по голове. На глазах у его людей.

Это была не просто ошибка. Это была смертельная провинность. Публичное унижение, которое он никогда не простит.

Тихое, настойчивое тыканье влажным носом в щёку вернуло меня к реальности. Бублик, уставший ждать, снова взялся за свою терапевтическую работу — вылизывать меня дочиста. В его простом, собачьем мире всё было ясно: опасность ушла, мама тут, надо её успокоить, потому что она пахнет страхом, а это неправильный запах.