Новый Господин темноты

Глава 5. Дом

Ну вот, на встрече с единственным близким человеком она будет выглядеть нервной, растерянной и испуганной! Неудивительно, если начнёт заикаться или вообще впадёт в ступор. Господи, только не это… позволь произвести хорошее впечатление, выразить симпатию. С первых минут подружиться с тётей, как будто не было месяцев разлуки, как будто Нина помнила её или как будто чувствовала их кровное родство в своём сердце.

Она ходила вокруг скамейки, на которой сидела Кристина, похлопывая ладонями. Все картины-представления встречи, ворочаясь в голове, мешали взять себя в руки и спокойно ждать. Образы кровавых яблок, пурпурных балахонов, жуткого зеленоглазого мужчины назойливыми мухами летали перед глазами. Она словно смотрела в калейдоскоп и нервными, дрожащими пальцами крутила его, не успевая рассмотреть толком ни одно изображение, лишь напрягала и рассеивала внимание.

Наталия Мишель сумела появиться неожиданно, хотя Нина каждую минуту озиралась по сторонам. Звонкие, уверенные шаги прорезали пространство. Нина повернулась и увидела ту, которой боялась и восхищалась в мыслях. Сердце пропустило один удар, замерла на мгновение мелодия жизни.

Наталия Мишель, если описать её одним словом, была яркая. Её короткие рыжие волосы, карие глаза, пылающие багрянцем жизни, ухоженное уверенно-спокойное и суровое лицо, поддёрнутое лёгкой, кокетливой полуулыбкой в уголках губ, её осанистая, твёрдая фигура, эти полные непоколебимости шаги, движения размазали по стенке неокрепшую самооценку Нины.

Тётя порывисто обняла её, продержала в объятиях добрую полминуты и затем, не отпуская её рук, посмотрела таким пристальным, строгим, но очаровательно чутким взглядом, будто хотела прочитать на её лице обо всём, что произошло за прошедшие месяцы.

– Интересный наряд, – заключила она, разглядывая длинное зелёное платье Нины с хомутом и рукавами до кистей. Пенелопа предлагала ей свою одежду, но Нина не захотела расставаться с вещами, в которых её нашли. – Как ты себя чувствуешь? – у тёти был звонкий повелительный голос, голос человека, который давно научился приказывать, убеждать, заставлять прислушиваться к себе. Ах да, Наталия Мишель преподавала в университете.

– Чувствую радость, – Нина невольно улыбнулась, очарованная неуёмными, пылающими живостью и умом глазами, которые и ей внушали бодрость духа.

– Я хочу всё знать, – тётя повернулась к притихшей Кристине и села рядом с ней, усадив Нину по другую сторону от себя и не отпуская её руку.

Пока Кристина, пытаясь сохранять спокойствие и деловитость (под давящим интеллектом и пристальным вниманием Наталии Мишель это было нелегко), отчитывалась и показывала необходимые разрешения, акты, справки, Нина молчала. Какое визуальное удовольствие – наблюдать за этой женщиной.

Она держалась невозмутимо и уверенно, её манеры овивали властность, твёрдость, решительность, какая-то удивительная профессиональность, она владела необходимыми знаниями не только в своём предмете, но и во всём. Она вцепилась в Кристину железной хваткой и следила за её словами с завидной внимательностью, и она точно знала, какие вопросы задавать и даже знала ответы на них – её лицо было так невозмутимо. Но она непохожа на самодовольного и гордого человека, это обман зрения. Её уверенность, суровость, резкий, повелительный тон – результат работы и возраста. Гармония этих составляющих постепенно выковали из любознательности требовательность, из живого ума, подкреплённого знаниями, – незыблемость мнения, из пылкого нрава – резкость, из трудолюбия – строгость.

Но вот что самое классное: сосредоточенное, взыскательное выражение лица вдруг сменялось красивой кокетливой улыбкой. Такой улыбкой, внезапной и тёплой, тётя наверняка смягчала впечатление от своей натуры, когда видела, что собеседник подавлен или смущён.

Кристина ушла. Тётя отвела Нину к маленькой тёмно-синей электромашине. Они поехали домой. На протяжении пути тётя внимательно, с хладнокровием и этой своей особенной, как будто горделивой, строгой манерой следила за дорогой и временами бросала на Нину любопытные взгляды, делала короткие несущественные замечания, ухмылялась уголками губ. Она вела себя как ни в чём не бывало. Удивительно. Хотя сто процентов, душевный и серьёзный разговор не за горами, он ждал за поворотом сегодняшнего либо завтрашнего дня.

Они подъехали к двухэтажному дому из белого кирпича с серой высокой крышей, с решётками на тёмных окнах, с широким крыльцом, с двустворчатыми чёрными дверями. У Нины сердце заколотилось, когда она вышла из машины и огляделась. Ничего не пронеслось в голове. Ничего знакомого не дразнило её память. Ни-че-го.

Тётя усмехнулась и легонько щёлкнула её по подбородку. Нина покраснела. Боже, всё это время она озиралась с раскрытым ртом. Оленёнок.

Тётя распахнула калитку, они прошли по тропе к дому, поднялись по ступеням. Пока тётя отпирала дверь, Нина рассматривала лужайку и живую изгородь, опять раскрыв рот по забывчивости.

Дверь открылась. Нина заглянула в сумрачный коридор, улыбнулась и перешагнула порог. С этого первого шага она почувствовала, что, в отличие от домика на кладбище, здесь не знали нужды и печали.

По дороге в спальню тётя показывала ей комнаты, мимо которых они проходили: сначала кухню и столовую, к ним вела первая дверь в коридоре, затем – большую гостиную с кожаными диванами и книжными полками, дальше – кабинет отца, где были лишь строгие письменный стол и кресло, уютную комнату для гостей. Потом они вернулись в гостиную и поднялись наверх, в ещё один длинный коридор. Здесь были спальни: спальня родителей, спальня тёти, студия мамы, которая была художницей, и, наконец, спальня Нины, в самом конце.

Это была большая комната с высоким белым потолком и двумя огромными окнами, великодушно передающими море солнечного света внутрь. Светлый ковёр, множество подушек на полу, светлая мебель, гардины с серебристым узором, большая круглая люстра, сверкающая хрустальными кристаллами — всё было подобрано безупречно. В спальне друг против друга стояли две кровати. Кровать слева была застелена бархатным изумрудным покрывалом, на котором лежали пухлые красные подушки. Кровать справа казалась необитаемой, голый матрас когда-то давно накрыли белой простыней и с тех пор не приближались к ней.